ВМЕСТО ПРОЛОГА
ВМЕСТО ПРОЛОГА ( часть 2 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 2 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 3 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 4 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 5 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 6 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 7 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 8 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 9 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 10 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 11 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 12 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 13 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 14 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 15 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 16 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 17 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 18 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 19 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 20 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 21 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 22 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 23 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 24 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 25 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 26 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 27 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 28 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 29 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 30 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 2 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 3 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 4 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 5 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 6 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 7 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 8 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 9 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 10 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 11 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 12 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 13 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 14 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 15 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 16 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 17 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 18 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 19 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 20 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 21 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 22 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 23 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 24 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 25 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 26 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 27 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 28 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 29 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 30 )
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ ( часть 2 )
ЭПИЛОГ ( часть 3 )

общие протесты, принялась его исследовать. Она даже детей наших
изучает, но, к счастью, своими сказочными аппаратами их не
просвечивает.
Наконец приехал Геракл Крнг, черный исполин с ослепительно седой
головой. Он вошел, заняв весь проем двери, и протянул вперед огромные
руки, чтобы схватить всех в охапку:
- О Сербург, Сербург! Все никак не могу вас иначе называть!
Дорогой мой почтенный африканский гражданин! И вы, мадонна Валя, на
которую продолжают молиться в наших джунглях! Привет вам от всех вами
спасенных!
- А я собираюсь на вашу родину, Геракл, - сказала Полевая. - Надо
изучить на детях возможные мутации, вызванные облучением их родителей.
- Там рады будут вам, - прогудел Геракл, целуя белую руку
хирурга. - И я уверен, что вы не только изучите мутационные изменения
в организмах, но и сразу же на месте исправите нежелательные
отклонения от нормы.
Полевая кивала и улыбалась.
- А вы, наш друг Сербург? Вы не собираетесь снова к нам? -
обернулся он к моему мужу.
- Кажется, я приеду к вам, но… не в Африку, а на форум
Организации Объединенных Наций.
- Рад повстречаться с вами всюду. Тем более выступить с вами
вместе на форуме о незыблемом сохранении мира. А это значит, говорить
о вашей “Б-субстанции”, которая сделала невозможной ядерные войны,
но… притушила Солнце, попав в руки капиталиста, готового, по словам
Маркса, на любые преступления во имя барышей. И об “А-субстанции”,
разжегшей Солнце. Но вот как бы она не сделала снова возможной ядерную
войну.
Они сели в глубокие кресла, оба огромные, сильные, и заговорили о
том, что касалось всего человечества. Мы с Валентиной Александровной
молча смотрели на них и, может быть, любовались ими.
- Наука - благо, когда она не подчиняется отстающему от ее
развития человеческому самосознанию.
- Поистине, Высокое Знание без Светлого Разума подобно молоту,
что вырвался из рук, - прогудел Геракл.
- К счастью, Разум человечества еще раз оказался достаточно
светлым, чтобы удержать молот в руках.
- Как же молотом и себя же по голове?
- Вы же сами, Геракл, уже ответили на свой вопрос, приведя слова
Маркса о готовности капиталиста на любое преступление во имя прибыли.
Сиюминутная выгода заслоняет у него все, даже собственную близкую
гибель. Ему все кажется, будто сила денег поможет ему избежать общей
судьбы, отсидеться в убежищах, купить себе теплое местечко даже на
обледенелой Земле.
- Обледенелой Земле! Не холодная ли война ведет к этому
обледенению?
- Потому нет к ней возврата на Земле, Геракл!
- Нет, - согласился Генеральный секретарь ООН.

.
У меня, как ты знаешь, полно забот. Роенька тебе напишет сам, ему
полезно упражняться в русском языке. Он увлекается математикой и
битьем стекол… футбольным мячом.
Когда мы бываем в “хижине дяди Тома”, который самоотверженно
хозяйничает на нашей семейной ферме, то оба Роя трогательно трудятся
на ниве. Кстати, Том теперь объединился с соседними фермами, и они
создали трудовую корпорацию. Вам это ни о чем не говорит?
Я послала тебе отчет о нашем последнем исследовании в Беркли о
квантах вакуума. Показала ли ты его маме? Поспеши ответить, нам с
тобой надо крепко увязывать наши работы.
А в Беркли все так же. Я рада, что тебе у нас понравилось и ты
даже пообещала поработать в наших лабораториях. Надеюсь, муж твой
простит тебе такое желание, как прощает мне мой муж мою занятость. Я
ведь езжу к нему в Вашингтон только на уик-энд.
Вот так и идут дела. Майкл Никсон стал государственным
секретарем. Инженер Кандербль, к сожалению, умер, и, представь, на его
похоронах падала в обморок Амелия. Все течет, все движется, сами мы
уже не те, но, главное, пожалуй, в том, что Америка уже не та, какой
описывал в своем дневнике Рой. Мы идем в желанный мир, и в нем,
клянусь, не будет ледников!
Обнимаю тебя крепко, моя родная, передай привет своему мужу. Ваша
Эллен”.
Она никогда не подписывалась русским именем!
Пусть это смешно, но я разыскала все-таки где-то у мамы на
квартире свою старенькую голубую тетрадку и даже взгрустнула над ней.
Не знаю, нужна ли она кому-нибудь, но я все-таки сделаю в ней
последнюю запись о знаменательной встрече у нас с Буровым дома.
Мы ждали в гости прилетающего с кратким визитом в Москву
Генерального секретаря ООН Крнга, да, да! Нашего Геракла!
Надо сказать, что он никогда не упускал случая повидаться с нами,
“почетными гражданами Африки”.
Поэтому к нам приехала и Валентина Александровна Полевая. Кто не
знает ее редкой энергии, мягкости, обаяния?!
Она теперь смеясь говорит про себя, будто стала живой рекламой
возглавляемого ею института “молекулярной хирургии”, который называют
институтом “генной инженерии” или “вечной молодости”. Она сама себе
сделала молекулярную операцию, восстановив те стершиеся временем
нуклеиновые скрижали, что определяли старение организма. И она теперь
прелесть как хороша! Седина ее осталась, но тетя Валя стала такой
милой, привлекательной и по-настоящему красивой, что я влюбляюсь в нее
всякий раз, когда вижу, совсем так, как когда-то в мою русалку, Елену
Кирилловну.
К мужу моему Валентина Александровна продолжает относиться с
профессиональным интересом. Сразу же после приветствий, несмотря на

ЭПИЛОГ

Высокое Знание без Светлого
Разума подобно молоту, что
вырвался из рук.

“Как странно, что мне, которая ни на что не влияла, приходится
заканчивать повествование о возвращении льдов.
И конечно же, особенно важно предоставить слово тем, кто может
сказать так много.
И пусть говорит сама Эллен
Вот ее последнее письмо:
“Милый мой Люд, мой хороший, самый лучший из людей! Я взволнована
твоим письмом. Какая странная пришла тебе идея соединить вместе свой
дневник, дневник Роя, мои письма и твои комментарии, чтобы рассказать
обо всем, что произошло, показать события через наши судьбы, словно
они представляют для кого-то интерес… И как много всколыхнула ты в
сердце! Ах ты, моя Лю! Поступай, как подскажет тебе совесть, и пусть
твое “сказание” о небывалом испытании людей послужит предупреждением
против мрачного времени “холодной войны”, которая способна привести
человечество или к взрыву планеты, как случилось с океанами Фаэтона,
или… к ее обледенению, что пережили мы с тобой.
Да, человечеству выпало на долю сверхиспытание!
Так говорил на днях Рой при открытии памятника космическому
кораблю Лиз Морган. Десять лет назад с “Петрарки” была получена
последняя радиограмма, состоящая лишь из одного сонета Петрарки. Его
прочел перед памятником президент Рой. В радиограмме не объяснялось,
почему “Петрарка” не возвращается на Землю, а уходит из солнечной
системы.
Только я одна заметила, как волновался Рой. Он сказал о заслугах
мисс Морган в полете. Она впервые увидела на Весте, этом огромном
осколке планеты Фаэтон, руины былой цивилизации, которая погубила и
себя и планету…
Сообщение Лиз заставило призадуматься даже “бешеных”, не
перестающих бороться с Роем начиная с его вступления в Белый дом. Они
все еще готовы держаться за средства, применение которых может
привести к разрыву планеты на куски.
Десять лет! Он уже избран на третий срок!
На десять лет были запасы на “Петрарке”…
Если бы она могла вернуться!..
Недавно выступил один молодой астронавигатор, доказывая, что
“Петрарка” способен развить скорость, близкую к световой, используя
межзвездный водород для своей термоядерной установки. А тогда начнет
сказываться парадокс времени, вытекающий из теории относительности, и
десятилетия, тянущиеся на Земле, для Лиз Морган промелькнут
мгновениями. Если она вернется, то по-прежнему юной и красивой, а мы
уже проживем свой век.
Так хочется верить этому! Хоть бы она вернулась… когда угодно,
но лишь бы вернулась!.

- Я говорила вам, что скоро конец. Почему вы?.. - Она не
договорила.
Сербург усмехнулся.
От сверкавшей в утренних лучах точки отделилось белое пятнышко.
Я понял, что все кончено. Атомная бомба спускалась прямо на наши
головы
Я вспомнил, что в ответ на теорию двух атомных взрывов в
американской печати раздались голоса, требующие гуманности, слышались
советы, чтобы вторая атомная бомба была сброшена на то же место…
В то же место! Почти в то же самое, с отклонением в сторону
госпиталя, лагеря бригады спасения, к убежищу несчастных беженцев!..
Но не в сторону домов, заводов и рудников, представляющих собой
ценность…
Пятнышко приближалось, такое невинное, красивое. Можно было
различить, что половина парашюта белая, а половина - оранжевая.
- Сербург! Вы - человек?! - крикнула Лиз. - У вас пульс
нормальный…
Я ждал истерики. Сербург спокойно ответил:
- Я однозначно знаю, что произойдет.
Я тоже знал, но мой пульс лучше было не измерять.
Парашют был уже ниже, чем ему надлежало быть в момент взрыва.
- Рой, поедемте на вашем “джипе” к месту падения бомбы, -
предложил Сербург, словно хотел прокатиться со мной до бара.
В таком аду возможно любое помешательство.
Подбежали какие-то люди, отозвали Сербурга в сторону.
Лиз как завороженная смотрела на совсем близкий парашют, под
которым болтался черный предмет.
Множество людей уже стояли на ногах, некоторые убежали в джунгли,
уподобившись страусам, но некоторые смотрели, превратившись в соляные
столбы. Слышались крики, завывания, плач.
- Я еду с вами, - сказала Лиз, смотря на Сербурга высохшими
восторженными глазами.
- Без костюма нельзя, - отрезал он.
Только теперь я заметил, что Лиз была в плохо запахнутом ночном
халатике.
Она смутилась.
- Вы наденете мой запасной, - предложил я.
Сербург пожал плечами.
Мы уже стояли около моего “джипа”. Я и Лиз облачились. Подъехала
русская машина, в которой сидели помощники Сербурга с какими-то
приборами.
Сербург сел к нам с Лиз. Мы помчались без дороги к тому месту,
где, как казалось, должен был приземлиться парашют. Мы видели, как он
опускался на летное поле аэродрома.
Нам предстояло перескочить через канаву, на границе летного поля.
Это была та самая канава, в которой я рыдал, когда самолет Эллен
отрывался от взлетной дорожки.
Мы перескочили через канаву, и я затормозил “джип”. Парашют со
страшным грузом был совсем низко. Люди бежали от него по летному полю,
стараясь спастись хоть в канавах.
Мы вышли из машины.
- Сербург, - сказала Лиз, - сейчас будет взрыв.

нельзя угадать, что она сделает в следующую минуту.
- Наверное, это присуще настоящей женщине. Я тоже никогда не мог
угадать.
- А какого цвета глаза у вашей, Сербург?
- Стальные. А у вашей?
- Серые… и бездонные…
Мы замолчали. Каждый думал о своем… Или об одном и том же?
Великая Природа заботится о людях: когда вокруг них смерть, они думают
о любви.
Я подумал о Лиз, о ее нежном пожатии. И вздрогнул. Я вдруг понял,
что она придет. Никогда прежде я так не пугался. У меня началась
галлюцинация. Мне казалось, что придет не Лиз, а Эллен.
И я услышал тихий голос:
- Рой!
Она взяла меня за руку, потянула из палатки. Ночь была звездной,
до звезд можно было достать рукой. Сердце у меня бешено колотилось.
Это была не Эллен, а Лиз. Она пришла. Как мне совладать с собой?
- Рой, - прошептала Лиз, - будьте хорошим другом. Уйдите.
И вдруг я понял все. Мне стало смешно, легко на душе, хотя и
немного обидно.
Я чмокнул Лиз в щеку, встал, потянулся, обратил лицо свое к
звездам.
Как она пела тогда? “Нас венчали не в церкви…” Я не завидую
сейчас жениху Лиз.
Я отошел от палатки.
Лиз, пожалуй, слишком запоздала. Начинало светать. А светает
здесь без рассвета, яркой вспышкой, взрывом прорвавшихся из-за
горизонта солнечных лучей.
Они осветили палаточный город близ госпиталя. Палатки стали
золотыми.
Здесь стояла лагерем интернациональная бригада спасения, штаб
негритянской армии, здесь же расположились и оставшиеся в живых
беженцы, медленно угасавшие под банановыми листьями.
Ко мне подошли Сербург и Лиз
Вот тебе и на! Их-то уж я никак сейчас не ожидал увидеть.
Лиз держалась непринужденно, Сербург - замкнуто.
- Леди и джентльмены, - сказал я, - не кажется ли вам, что все
покрыто какой-то дымкой? Утренний туман.
- Нет, - ответил Сербург, - это не утренний туман.
- Что же? - спросила Лиз.
Сербург усмехнулся.
И тогда мы все трое одновременно увидели в утреннем эмалевом небе
сверкнувшую точку. Мы переглянулись. Я почувствовал в одной своей руке
руку Лиз, в другой - ручищу Сербурга. Он крепко пожал мою кисть,
словно успокаивал. Пальцы Лиз дрожали.
К сверкающей в небе точке тянулись хвосты комет. Успеют ли
догоняющие ракеты сбить преступника, прежде чем он сбросит?..
- Теория двух атомных взрывов! - истерически крикнула Лиз,
бросилась к Сербургу и спрятала лицо у него на груди.
Он гладил ее волосы и смотрел вверх. Я видел все сквозь дымку,
словно мы оказались в центре газовой атаки.
Лиз посмотрела вверх в лицо Сербурга заплаканными глазами

Я отвернулся.
- А вы, Рой? Разве вы способны любить? - спросила она меня.
- Любить я способен. Но быть счастливым - я не знаю, есть ли в
мире способные. После всего, что я видел… Может быть, счастье - это
оказаться в грузовике? С торчащими вверх ногами?
Подошел мой эбеновый Геракл. Он принес нам ужин: разогретые
консервы - свиную тушенку с бобами.
У меня была припасена бутылочка виски.
Сербург предложил Гераклу остаться. Мы с Лиз переглянулись.
Геракл замялся. Но не ушел.
Моя бутылка виски словно растворилась в вечернем воздухе. Мы ее и
не почувствовали. Тушенка было чертовски вкусной. Чем страшнее вокруг,
тем яростнее хочет жить твое проклятое тело.
Я спросил Геракла, что он думает обо всем случившемся. Он ответил
по-французски:
- Стыжусь, мсье, своих современников, кушающих бифштексы. По
сравнению с ними мои предки были святыми.
- Ах, если бы так рассуждали президенты! - воскликнула Лиз.
- Надо еще выпить, - сказал я.
Лиз поддержала меня.
У шведа нашлась какая-то бутылка. Он разлил по стаканам. И мы
выпили.
Дух захватило у меня. Это был огонь без дыма. Только раз в жизни
я пил такое! И мне показалось, что рядом сидит не Лиз, а Эллен. Я сжал
руку Лиз, она ответила пожатием.
- Это виски, из США, - сказал я.
Сербург удивился моей осведомленности и налил всем еще по
стаканчику.
- Я бы сжег тех, кто это придумал, - сказал теперь уже
по-английски мой эбеновый Геракл, показывая рукой на зарево тлеющего
города.
- Я уже слышал такое требование, - заметил Сербург.
- Неужели разум не победит безумие? - воскликнула Лиз. - Может
быть, это сделает любовь? Только она и страх будут царствовать в
последний день.
Лиз ушла в палатку, где жила с другими сестрами. Ее провожал, как
исполинский телохранитель, эбеновый Геракл.
Сербург посыпал вход специальным порошком, чтобы к нам не
заползли бесчисленные насекомые, хозяева джунглей.
Я вспомнил о нашем с Эллен шалаше. Видимо, запах трав и орхидей,
которыми тогда заполнили шалаш маленькие помощники, защитил нас от
всех неприятностей африканской ночи.
Какая была тогда сумасшедшая, пьяная, яркая ночь! Я не мог
уснуть, переживал снова каждое мгновение.
Сербург лежал рядом и мирно спал. Или мне только казалось так?
Чтобы проверить, я тихо спросил:
- Сербург! У вас есть девушка?
- Я люблю, Рой, удивительную женщину, но у меня нет “моей
девушки”. А у вас, Рой?
- Я люблю, Сербург, удивительную женщину, и ее нет у меня.
- Какая она?
- Разве можно ее описать? Она - изваяние, и она - вихрь. Никогда

город. Не надо, чтобы хоть что-нибудь напоминало о его существовании.
Этой “статьи ужасов” не напечатали. Это была моя первая отвергнутая
статья.
Я рассказал о ней своим новым приятелям.
Мы сидели на куче щебня. В санитарную машину люди в марсианских
балахонах грузили пострадавших.
В грузовик складывали мертвых. Из кузова торчали их руки и ноги.
Ко всему в жизни присматриваешься.
Нужно было вывезти несколько десятков тысяч трупов!.. Многим из
тех, кто их вывозил без специальных костюмов - а их не хватало, -
предстояло самим скоро стать трупами: ведь каждое тело, которое они
грузили в кузов машины, излучало смертоносные гамма-лучи, незримо
поражая живых…
Вечером мы снова встретились. Я предложил шведу свою палатку, и
он согласился. Лиз, окончив дежурство, пришла к нам.
Я сказал:
- Во всем, что здесь творится, виноваты русские.
- Вы это написали в своей статье, и ее на этот раз приняли? -
ехидно поинтересовалась Лиз.
Я кивнул.
- Почему же виноваты русские? - спросил швед.
- Потому что своей моральной помощью они мешают черным принять
наш ультиматум. Ведь война продолжается. Разве можно допустить еще
один такой же ужас?
- Об этом вы тоже написали?
- Нет, об этом написали мои коллеги, выдвинув теорию двух атомных
взрывов: два взрыва ставят на колени строптивый народ. Так было в
Японии… А ведь можно было бы не ждать второй бомбы.
- Вторая бомба взорвалась во всем мире, - сказала Лиз. - Нет
человека на Земле, который не взорвался бы в священном гневе.
- Кроме тех, кто готовит вторую атомную бомбу, - вставил швед.
- А вы, Рой, разделяете эту дикую теорию второго взрыва?
- Да… И поэтому вы считаете, что я - подлец?
- В вас, Рой, видимо, два человека. Одного я уже готова
ненавидеть, с другим хожу, сижу рядом, разговариваю. Одного печатают
газеты треста “Ньюс энд ньюс”, другого благословляют люди, бывшие при
жизни в аду. Если бы я была царем Соломоном, я разрубила бы вас
пополам: одну часть я втоптала бы в землю, другую… может быть,
другую кто-нибудь даже смог бы полюбить.
- Полюбить… - горько сказал я. - Мир стоит на несчастной любви.
Вот вы, Лиз… Вы счастливы?
- Я не знаю, в чем счастье. Быть нужной? Я всегда искала и нашла
завидного жениха, но не стала счастливее. А вот здесь…
- Здесь вы почувствовали себя нужной, - сказал швед.
Мы уже знали, что его фамилия Сербург, по крайней мере, так
обращались к нему те, кто являлся к нему за указаниями. Он был
специалистом по радиоактивности.
Лиз благодарно посмотрела на него, потом положила свою руку на
его огромную ручищу.

понимал, чем он занимается, этот швед. Может быть, он тоже был
корреспондентом? Он всегда мало говорил. Но к нему приходили какие-то
люди за указаниями. Он много ездил, часто вместе со мной, нередко
вместе с Лиз; во всяком случае, Лиз не упускала такой возможности.
На этот раз мы поехали втроем.
У меня в моем допотопном балахоне был идиотский вид. Лиз
напоминала в черном облегающем одеянии дьяволенка… Швед был
Вергилием в белом костюме, спокойно прогуливающимся по аду, все
знающем, все угадывающем…
У нас были радиометры, но у шведа он был какой-то особенный. И мы
словно состязались в треске своих приборов. Порой они тревожно
захлебывались.
В разрушенном городе работали спасательные команды
интернациональной бригады. Лиз знала места, где сосредоточивались те
больные, которыми еще можно было заниматься.
Город остался тем же адом, каким я уже видел его в первые минуты
после взрыва. Только трупов теперь стало больше. Их извлекали из-под
камней, складывали на асфальт. Они разлагались на жаре, и от них шел
дурманящий, сладкий запах.
- Не знаю, что страшнее, - сказала Лиз, - что произошло или что
произойдет?
- Вы ждете еще чего-нибудь? - спросил я.
- Многого, - сказала она. - Эпидемий.
- А я жду… Знаете, чего я жду? - спросил я, оглядываясь вокруг.
Удивительно, как долго могут дымиться развалины! Хотя это, может
быть, оттого, что никто их не тушил… Город догорал, тлел, как
дымящаяся головешка, расстилая смрад по улицам, ограниченным горами
битого камня… На этих улицах словно остались только отвалы пустой
породы, а домов, которые окружали их, здесь уже не было.
- Я написал в газету, что присутствовал на первом дне Страшного
суда, - сказал я. - Мне показалось, что все покойники вышли из могил
и, корчась, ползли меж камнями. Я написал о том, что здесь видел.
- Если бы я могла, я выколола бы глаза всем, кто это видел. Этого
нельзя видеть! - сказала Лиз.
- Может быть, надо лишить зрения тех, кто сделал это, - заметил
швед.
- Они уже лишены зрения. Более того - рассудка. Когда бог хочет
сделать кого-нибудь несчастным, он лишает его именно этого.
- Но не власти, - насмешливо напомнил швед.
Лиз странно посмотрела на него.
Швед делал какие-то измерения. Может быть, он ученый, что-то
изучающий здесь? Не пойму себя, но я не мог задавать ему вопросов. Мы
все трое, помогая эвакуировать из города еще живых, словно были
связаны чем-то.
Говорят, древние римляне, побеждая особо непокорных, сносили их
города до основания и перепахивали землю….
В своей статье я предложил перепахать землю, на которой стоял

Они создали
интернациональную бригаду спасения.
О ирония судьбы! Меня, Роя Бредли, придумавшего отравленную
стрелу, использованную в ультиматуме, меня за мои непроизвольные и
бесполезные действия зачислили бойцом этой интернациональной бригады
за номером первым.
Лиз тоже входила в эту бригаду.
Идя по коридору, я смотрел на искаженные страданием лица, белые и
черные. Я видел здешних женщин, они брили себе головы. Это было
привычно. Но видеть рядом таких же бритоголовых белых женщин… Одна
из них сидела на матраце и расчесывала волосы. Они оставались на
гребешке. Половина головы ее уже лишилась волос, но она продолжала
причесываться.
Лиз наклонилась, попыталась завязать у нее на голове косынку, но
женщина отстранилась: она хотела видеть себя с волосами, ей не было
видно в маленькое зеркальце, что на затылке их нет.
Некоторые из лежавших казались мертвыми. Лица негров светлели,
белых - темнели, как бы сближаясь цветом перед переходом в иной мир.
Лиз заставила меня показаться еще русскому доктору. Он только что
осмотрел могучего, оказавшегося вполне здоровым парня с русыми
волосами, как я почему-то решил - шведа, тоже прибывшего, видимо, с
бойцами интернациональной бригады спасения. Парень посмотрел на меня
прищуренным глазом, с какой-то хитрецой. Я кивнул ему и попросил
подождать меня. Парень согласился. Он говорил по-английски с забавным
“шведским” акцентом.
У меня проверяли кровь.
- Не знаю, будут ли у меня дети, - сказал я, выходя вместе со
шведом из госпиталя, - но в палату к очаровательной Лиз я,
по-видимому, не попаду.
- Когда гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, - услышали
мы сзади звонкий голос.
Магомет был в узких темных брюках и облегающем, тоже темном
свитере. Сестра милосердия несколько неожиданно преобразилась.
- Оценивающе смотрите? - спросила, догоняя нас, Лиз. - На мне
лишь защитный костюм, уверяю вас, не уступающий по качествам вашему
марсианскому балахону, спасшему вас, но лишь более элегантный. Как вы
думаете? - спросила она шведа.
Швед усмехнулся.
Я слышал о таких костюмах и знал, что они баснословно дороги.
- Я еду в город, - сказала Лиз. - Наша команда продолжает
раскопки. Может быть, вы, Рой Бредли, наденете свой костюм и отвезете
меня на своем “джипе”?
Она говорила это, а смотрела на шведа.
- Мне тоже надо быть там, - сказал он.
- Но я не пущу вас без костюма! - воскликнула Лиз.
- Он уже на мне, - просто сказал швед.
Мы с Лиз удивленно посмотрели на завидную фигуру атлета в
элегантном белом костюме спортсмена. Признаться, я потом плохо

.
К вечеру я добрался до набережной, на которой стоял когда-то
Национальный банк.
Теперь там лежал огромный холм щебня, обрывавшийся с одной
стороны отвесной, чудом уцелевшей стеной без окон.
Я шел по мостовой, с трудом передвигаясь в своем громоздком
костюме… Будут ли у меня дети? Зачем? Чтобы их вытаскивали из-под
развалин, чтобы они исчезали на дне радиоактивного кратера?
Под ногами хрустело стекло. У банка одна стена была сплошным
окном, В другой стене окон не сделали.
Где-то здесь он стоял в три часа ноль восемь минут пополудни.
Мерзкие мысли заползают к тебе в самые неожиданные и неподходящие
минуты. Гадкая мыслишка терзала меня.
Да, я хотел найти труп разноглазого… пусть заваленный обломками
небоскреба, которые я готов бы раскидать, чтобы найти в истлевшем
кармане бесценный для меня клочок бумаги!
Я старался представить его себе - сутулого, в шляпе набекрень, в
темных очках, каким я видел его на аэродроме.
Дрожь пробежала у меня по спине.
Я не верил себе. Я видел его…
Я видел белую тень на стене, на остатке стены, срезающей холм
щебня.
Вот здесь он стоял, когда его осветила вспышка взрыва, тень его
упала на стену и отпечаталась на ней, как на негативе. Сутулая, со
шляпой набекрень, с острыми углами заметных сбоку очков… Тень была,
а человек… превратился в газ, испарился вместе с клочком столь
желанной для меня бумаги, недавно еще живой, который вредил и делал
добро и даже подумал обо мне, он… не существовал.
Есть от чего сойти с ума!
Может быть, я и сошел с ума, смотря на чудовищную, смеющуюся надо
мной, обвиняющую весь мир, запечатленную на стене тень человека,
который еще сегодня был живым…”

Глаза пятая
ВСТРЕЧИ В АДУ

“За мной ухаживали, как за героем. Никому даже в голову не пришло
вспомнить об отравленных стрелах и Женевских соглашениях. Люди вокруг
меня помнили лишь о моем, якобы героическом, поведении в уничтоженном
городе.
Меня даже заставили пройти медицинское освидетельствование в
спешно организованном “лучевом госпитале”. Поселили в палатке вблизи
него.
Там я встретил очаровательную соотечественницу. Ее звали Лиз. В
костюме сестры милосердия, с опущенными глазами, она провела меня
через знакомые коридоры загородного отеля, где я недавно жил,
превращенного теперь в госпиталь. В коридорах прямо на полу лежали
больные. Нам приходилось перешагивать через них.
Лиз сказала мне, что прилетела из Штатов, чтобы помочь
несчастным. Я знал, что за последние дни сюда прибыло множество
иностранцев, самоотверженно предлагавших свою помощь.

дым шел из выбитых окон…
Какие-то безумцы вытащили из подземного гаража пожарную машину и
поливали бушующее пламя из беспомощной кишки. Я похвалил их.
Я все время ехал вперед по кругам дантова ада, сквозь дым, смрад
и огонь…
Эпицентр катастрофы казался мне самым страшным, я стремился к
нему.
В центре города уцелели деревья, они лишь потеряли кору и сучья,
торча обожженными столбами. Многие дома стояли без крыш, с
проломленными межэтажными перекрытиями… Но дома стояли, смотря на
творящийся вокруг ужас пустыми глазницами окон, из которых там и тут
вспышками гнева вырывались клубы дыма.
Автомобили были вдавлены в мостовую на тех местах, где застал их
взрыв.
Трудно было узнать в железном ломе, в завалах на асфальте быстрые
минуты еще назад машины. На них словно обрушился чудовищный молот,
расплющивший их на наковальне… Из-под них растекалось масло с
радужными разводами. А рядом высыхали мокрые пятна, все, что осталось,
вероятно, на тротуаре, от прохожих…
От людей!..
Никому никогда я не пожелаю увидеть что-либо подобное.
Проклятье всем! Проклятье богу в небесах! Проклятье торгашам на
земле! Горе всевышнему, допустившему все это своей высшей властью!
Горе земным рабам его, в своей безысходной дерзости достигших того,
что случилось!..
Я продолжал отдавать распоряжения. Откуда-то появились люди -
уцелели или примчались выполнять долг, за который расплатятся жизнью,
- пытались что-то сделать.
Одну из улиц заливало водой. Прорвало водопровод. Другая улица
была полна зловония, под гору стекала мутная река из разбитой
канализации.
Я ехал и ехал дальше. Иногда выходил из машины, чтобы сесть на
щебень и рыдать.
Зачем создан человек? Зачем развивается культура? Чтобы найти
свой конец? Эллен говорила, что всему есть начало и всему есть конец.
Так неужели же это конец мира и мне, простейшему из смертных, дано его
видеть, чтобы самому встать в процессию идущих за последним решением?
Меня спасла Эллен, спасла тем, что существует. Меня спасло
исступленное мое чувство, заслонив рвущийся со всех сторон ужас. Я
сошел бы тогда с ума, ибо невозможно не сойти с ума, не имея света во
тьме. У меня был этот свет. Знала ли Эллен, узнает ли она
когда-нибудь, чем она стала для меня в эти минуты!
Страшные минуты, бесконечные минуты. Высохшая кровь, щебень и
пепел…
Я знаю, будет написано в газетах, что репортер агентства “Ньюс
энд ныос” Рой Бредли проявил находчивость, энергию,
самоотверженность…
Что все это значит по сравнению с тем, что я видел, проявляя все
эти бесполезные качества!.

обломки кроватей, тазы, ведра…
У меня было ощущение, словно я впервые узнал о том, как
приготовляется зелье беззубых старух… Мне пришлось выйти из машины,
снять защитный шлем. Меня вырвало, как когда-то Джона Рипплайна.
Я увидел на земле маленькую черную перчатку. Я поднял ее. Это
оказалась оторванная детская кисть… Я зарыл ее в пепел.
Здесь никто не помогал друг другу. Тут были только мертвые или
умирающие.
Дальше стало еще хуже, если это возможно себе представить. Я
добрался до домов европейского типа, то есть до их развалин.
Бесформенные холмы битого кирпича, вывороченные бетонные плиты, из-под
которых там и тут торчали черные руки или ноги…
Я остановил машину. Мне хотелось откопать хоть кого-нибудь. Со
мной рядом оказалось несколько солдат и один здоровенный испуганный
негр, напоминавший моего Геракла. Мы стали вместе разбрасывать камни.
Мы откопали белую женщину, блондинку, с наклеенными длинными
ресницами. Она смотрела на меня умоляюще. У нее была раздавлена грудь.
Я отвернулся.
Мы еще откапывали, переносили несчастных, складывали вдоль
тротуара. Какой-то европеец, которому оторвало обе ноги, умолял меня
пристрелить его.
Я должен был это сделать, но не сделал…
Это был могучий, рыжеволосый человек. Он смотрел на меня злыми
глазами, он требовал, он просил, он встал бы на колени, если бы они у
него были… Он хотел только одного - смерти.
Я не дал ему ее. Смерть сама скоро возьмет его без меня. Это
граничило с малодушием.
Да, я был малодушен.
Я двигался по ужасному, развороченному, уничтоженному за доли
секунды городу, полному едкого дыма. Я видел столько трупов, словно
раздался трубный глас Страшного суда… и все могилы раскрылись,
покойники встали… и упали в позах кричащего страдания, задавленные,
обезглавленные, четвертованные, заживо зажаренные, изуродованные
изощренной сверхиспанской инквизицией… Но я знал, что и те, кто
вместе со мной вытаскивал из-под развалин еще дышавших людей, так же,
как и “спасенные”, все равно умрут в страшных мучениях, пораженные
неизлечимым лучевым недугом.
Спасет ли меня мой костюм?
Я ехал дальше.
Меня принимали за ядерного комиссара. От меня ждали указаний,
распоряжений. И я давал эти указания, приказывал, действовал
энергично, словно я впрямь был командиром в лагере пострадавших. Я
поступал непроизвольно, может быть, повинуясь уже не уму, а сердцу…
Я достиг кварталов, где бушевали пожары. Нечего было и думать их
тушить. Нужно лишь помочь чудом уцелевшим уйти от моря огня… Трудно
даже понять, что горит. Горели руины, огонь вырывался из груд щебня,

на расстоянии нескольких километров выгорали черные буквы афиш,
напечатанные черной типографской краской… Черный цвет поглощает
тепло лучей!
Меня спас белый цвет кожи (как бумага афиш). А черные лица солдат
уподобились типографской краске и оказались обожженными. Впрочем, это
только предположение, ведь я сидел в машине, а они…
Негры выли, скорчившись, закрыв лица руками, согнувшись в поясе,
а я завел “джип” и понесся вперед.
Солдаты кричали, может быть, хотели остановить…
Я сам не понимал, что делал. Глупо признаться, но я думал о
маленьком листке бумаги, который держал в кармане разноглазый
детектив…
Я видел, как вскипала ножка черного гриба. Сначала она была
белой, словно пар вырвался из-под земли. Потом она стала темнеть,
поднимаясь все выше, выше, выше… куда выше, чем летел сбитый
самолет.
Я мчался по шоссе и видел, как стала расплываться в небе головка
черного гриба безобразной темной шляпой. Ножка была неровной и
извивалась…
И только теперь на меня обрушился звук.
Я нажал на тормоза. Скрипа их не услышал, откинулся на спинку
сиденья. Голова разрывалась от невыносимой боли.
Это ли испытал Том Стрэм?
Нужно было или поворачивать назад, или разделить участь Тома
Стрэма, видевшего Руан после ядерного взрыва.
У меня не хватило ума бежать. Вероятно, я делал свой бизнес,
чтобы, став очевидцем, иметь возможность все описать, но, клянусь,
думал совеем о другом. Я хотел только добраться до Национального
банка…
Однако у меня хватило ума достать из багажника освинцованное
белье и защитный костюм.
Говорят, я был первым человеком, кто появился в несчастном городе
в противоядерном балахоне. Я походил на тех самых “марсиан”, которые
когда-то пугали рабочих в Ньюарке…
Сначала я встретил толпы бегущих и, казалось бы, непострадавших,
только панически напуганных людей.
Они бежали по шоссе, и мне пришлось притормозить машину, чтобы не
раздавить кого-нибудь. Они бежали, вытаращив глаза, что-то крича. Они
несли на руках детей, тащили узлы, катили нагруженные велосипеды и
коляски. Некоторые из них падали, другие ступали по упавшим.
Я отчаянно сигналил. Мой вид “марсианина” пугал их. Они
шарахались в стороны, и я мог ехать дальше.
А дальше… начинался ад.
Нужно стать помешанным, чтобы двигаться дальше. Я и был
помешанный. Меня вела маниакальная идея найти детектива с запиской…
Сначала мне встретились сметенные хижины. Вернее, я видел
пустыри, начисто выметенные от этого хлама, который стоял на них.
Валялись лишь руки, ноги, головы, тела мужчин, женщин, трупы детей,

выразили, пощелкивая языками, свое сожаление. Не разобрали, что я
американец.
Двое стали помогать мне.
Резина была бескамерная, приходилось ремонтировать покрышки на
месте. Вероятно, я был изобретательно красноречив, но мое красноречие
разбивалось о невежественную глухоту черных солдат.
Мы уже починили одну шину, другое колесо заменили на запасное.
Можно было ехать. Было три часа ноль семь минут.
Я живо представил себе детектива в темных очках, скрывавших
разный цвет его глаз. Он расхаживал около стены без окон и ждал меня.
Небо было эмалево-синим. Под таким небом все люди должны быть
счастливыми. Я слышал или читал где-то, что облака в небе - это
упущенное людское счастье. Чем более затянуто небо, тем несчастливее
люди под ним. А когда людям особенно хорошо, небо совсем чистое.
Я был уверен, что разноглазый в темных очках ощущает то же самое.
Есть же у него жена, мать, невеста, может быть, дети. Он показал себя
человеком, позвонив мне. Он не мог уйти, он дождется меня. Я прочту
записку, написанную ее рукой, буду мысленно слышать ее голос, сводящий
меня с ума.
Когда я садился в машину, в небе что-то блеснуло. На большой
высоте шел самолет. На некотором расстоянии за ним тянулись белые
расплывающиеся хвосты, несколько комет. Я понял: это были догоняющие
ракеты, они несли смерть отважному пилоту. Но казалось, что кто-то
хочет украсить небо, рисуя на его эмали эти белые следы, словно
отделывая его под диковинный синий мрамор.
Кажется, догоняющие ракеты сбили самолет… слишком поздно.
От самолета отделилась белая точка. Может быть, пилот успел
выпрыгнуть из самолета? Нет! Самолет пошел вниз, оставляя за собой
черный след уже на горизонте. Пилот не мог выброситься
заблаговременно…
Черные солдаты, стоявшие у машины, и я сквозь ветровое стекло,
смотрели на растущую белую точку, вернее, на пятнышко.
Я поймал себя на том, что не дышу.
А черные солдаты пересмеивались. Они ничего не понимали.
Мне нужно было вынуть фотоаппарат, но у меня окостенели руки. Лоб
стал потным. Я только успел надеть темные очки.
Вспышка была ослепительной. Я понимаю рассказы о слепых от
рождения, которые на единый в жизни миг видели такой адский свет.
Нестерпимо сверкавшее африканское солнце потускнело, стало
медным…
Лицо опалило лучами другого вспыхнувшего светила, неизмеримо
более яркого, жгучего, бьющего испепеляющей жарой, пронизывающего
живые клетки, свертывающего листья деревьев, иссушающего травы…
Я услышал крики. Черные солдаты выли от боли.
Лучевой ожог! Не я ли читал о том, как в Нагасаки или в Хиросиме

- Я не помогал вам строить шалаш в джунглях, но я был первым,
кого вы встретили, выйдя из него.
- Какого черта! - уже растерянно твердил я, боясь поверить.
- А вот такого черта. Угодно вам получить от нее записку?
- Что?! - воскликнул я, мигом протрезвев, и прижался щекой к
раскаленному от жары телефонному аппарату.
- Если можете взгромоздиться на “джип”, - продолжал он, - я буду
ждать вас в три часа ноль восемь минут пополудни. Национальный банк,
напротив парка, на углу набережной. Там стена без окон. Не люблю окна.
- О’кэй! - сказал я. - Я думал, что вы сволочь.
- Ну а я продолжаю так думать о вас. Три ноль восемь.
- О’кэй, мы еще выпьем с вами. Вы все еще носите темные очки?
- У меня глаза разного цвета. И солнце здесь яркое. Постарайтесь
не напиться.
Боже! Какая сказочная страна! Все вспорхнуло вокруг, переливаясь
оперением райских птиц. Их щебетание врывалось в окна, как
первозданная музыка природы. Я уже понимал зовущие ритмы местных
танцев, я готов был кружиться в экстазе, исступленно прыгать под звуки
барабана, самозабвенно вертеть туловищем. Я уже понимал простодушно
открытые сердца детей джунглей, с которыми заключил освященный любовью
союз. Я налетел на своего эбенового Геракла и расцеловал его. Он
подумал, что теперь уж я действительно пьян, и поволок меня в номер,
но я был трезв, как папа римский, и счастлив, как нищий, нашедший
бумажник. И я подарил негру свой бумажник со всем содержимым. Но он,
каналья, оказывается, засунул мне его обратно в карман.
Я шел по вестибюлю и улыбался всем. Даже коммунистические
советники показались мне милыми…
Потом я мчался, сидя за рулем “джипа” с опознавательными знаками
нейтральной державы.
Дорога сверкала, она казалась расплавленной, в ней отражалось
солнце, протягивая по асфальту золотистую дорожку, как луна на воде.
Такие дорожки, по поверью, ведут к счастью. Я мчался за своим
счастьем.
Вдруг руль потянуло вправо. Я нажал на тормоза. Над ухом раздался
свист. Это была стрела…
Пришлось остановиться. Спустили сразу обе шины. Я проехал ярдов
двести, чтобы быть подальше от стрел, и порядочно “изжевал” резину.
Я посмотрел на часы. Время неумолимо!
Три ноль восемь!.. Он сказал: не три ноль-ноль, не три с
четвертью, а именно - три ноль восемь. Этим подчеркивалась точность. А
я сидел под жгучими лучами африканского солнца и рассматривал разрезы
- да, да, не проколы, а разрезы - в баллонах. Эти проклятые черномазые
поставили на шоссе ловко прилаженные ножи. Оказывается, я пролетел не
останавливаясь через контрольный пункт.
Черные солдаты, трое с луками, двое с ружьями, подошли ко мне и

..
Я рассматривал их в колчанах простодушных черных бойцов, которым
не хватило винтовок. Мне показалось, что наконечники стрел чем-то
вымазаны. Я посмеялся, заметив, что не хотел бы оцарапаться о них.
И я пошутил в очередной корреспонденции, что против танков и
бомбардировщиков, защищающих права обворованных владельцев рудников и
копей, применяется “отравленное оружие”. Увлекшись, я даже вспомнил о
Женевских соглашениях, запрещающих применение отравляющих средств. А
ведь там не сказано, что будто отравляющими могут быть одни только
газы, ведь могут быть и… стрелы.
Газеты босса напечатали мою корреспонденцию с самыми серьезными
комментариями. Босс сказал, что это была моя лучшая находка. Во всем
мире поднялся невообразимый шум.
Командование войск Малой Америки предъявило противнику
ультиматум. На следующую стрелу, нарушающую международные соглашения,
ответом будет ядерная бомба. В нарушение договора о нераспространении
ядерного оружия атомная бомба оказалась у индустриального государства
Африки в “результате утечки информации”, как сообщали официальные
источники.
Совет Безопасности не мог прийти к единогласному решению. Мое имя
упоминалось в ООН.
А я не выходил из бара. Вот уже сколько месяцев я жил в
загородном отеле, указанном мне боссом. Кроме меня, там обитали
офицеры, коммунистические советники, нейтральные наблюдатели и мои
коллеги, репортеры. Они завидовали моей славе, а меня снедала тоска. Я
снова пил, сосал, хлестал виски, джин, ром, пунш, коктейли, привык
даже к проклятому африканскому зелью, забыв, как его приготовляют. И
бармен снова и снова наливал мне двойные порции. А здоровенный
черномазый швейцар, милейший парень, эбеновый Геракл, осторожно
втаскивал меня в лифт, а из лифта в мою комнату, включая все четыре
вентилятора на стенах и пропеллер под потолком, поднимавшие в моем
номере душный и жаркий смерч.
Я умирал от жары, жажды и тоски. Я не хотел больше идти в
джунгли, я не хотел больше видеть дикарских стрел и писать о них!..
Жаркий ветер, рождаемый бессмысленно вращающимися лопастями,
мутил мой ум. Я лежал поперек бессмысленно широкой кровати и изощрялся
в отборных и бессмысленных ругательствах…
Явился мой черномазый приятель, доставивший меня из бара, и
сказал, что меня требуют вниз к телефону.
О милый нью-йоркский док! Тебе бы следовало понять, что
протрезвляюще действует на таких клиентов, как я!..
В трубке звучал скрипучий, чужой и чем-то знакомый голос:
- Хэлло! Рой Бредли?
- Какого черта? - отозвался я.
- Дурацкая сентиментальность, но я все же звоню вам.
- Какого черта? - пьяно повторил я.

Так мог поступить только подлинный
ученый.
- Я уверена в вашем торжестве, Буров. Остались считанные минуты.
- Но я не хочу торжествовать с горечью в сердце, Лена… Я хочу в
эти последние минуты, чтобы вы простили меня…
- Буров! Буров! Не надо…
- Нет, надо, Лена! Я не хочу никакого торжества, если не буду
знать… что ребенка, которого ты родишь, ты будешь считать нашим.
Разве я люблю тебя меньше оттого, что ты ждешь ребенка?
У меня сердце переворачивалось от этих слов. Я не знала, куда
деваться, а он продолжал:
- Это будет наш ребенок, наш… Кто бы ни был его отцом. Я буду
любить, как только способен любить свое дитя.
Елена Кирилловна усмехнулась.
- Лучше займемся излучателем, Буров. Надеюсь, что в своем замысле
вы меньше ошибаетесь.
- Что вы хотите сказать?
- Я только ваша помощница, Буров. И я замужем.
Я похолодела: она замужем.
- Кто он? Где он? - спросил Буров.
- Если бы я знала! - вздохнула Елена Кирилловна.
И тут послышался голос академика:
- Эй, на излучателе! Где же вы там? Давай к берегу! Направляйте
луч на северо-северо-восток.
Овесян как-то удивительно привычно командовал теперь проведением
диверсии против “солнца”, которое сам недавно зажег ценой таких
усилий.
Я включила вездеход и повела его к берегу, буксируя излучатель.
Сосредоточенный Буров шел рядом, нисколько не удивившись, что я - в
кабине.
Сейчас все должно было начаться.
Я боялась дышать”.

Глава четвертая
ЧЕРНЫЙ ГРИБ

“Не думал я, что мой репортерский каламбур будет всерьез
обсуждаться в Совете Безопасности и послужит поводом для того, что
потом случилось.
Мой пробковый шлем был пробит навылет. Может быть, было бы лучше,
если бы дружественный нам снайпер, засевший, словно в густой роще, в
листве баобаба, взял бы прицел чуть пониже…
Окопов в джунглях никто не рыл. Через “проволочные заграждения”
лиан и “надолбы” из поверженных исполинов джунглей танки пройти не
могли. В душной и пышной чаще солдаты сражающихся армий просто
охотились друг за другом, как это испокон веков делали жившие здесь
враждебные племена.
Но в джунглях щелкали не только одиночные выстрелы затаившихся
охотников, не только трещали автоматы преследователей, не только
бухали, разворачивая сцепившиеся корни, заградительные мины, поражая
осколками вертлявых обезьян, которые так же кричали и стонали, корчась
в предсмертных муках, как и раненные люди… Сквозь непроглядную гущу
листвы, лиан, орхидей и стволов со свисающим мхом почти беззвучно, с
неуловимым нежным пением летели стрелы.

- Слушай, Буров, - сказал Овесян. - Ты понимаешь, на что
замахиваешься? Я рапортовал… В Арктике праздник…
- А в Африке всенародный траур.
Ни мама, ни Овесян ничего не ответили.
- Поймите, - продолжал Буров, - нет времени проводить мелкие
опыты. Нужен сразу грандиозный размах. Только такой масштаб может
сделать нашу работу практической. Разве не этого вы всегда хотели,
Амас Иосифович?
- Зачем моими словами играешь? - рассердился Овесян.
- Неужели я должен был тайно подкрасться к берегу и погасить ваше
“Подводное солнце”?
- Кому только могло это прийти в голову! - в ужасе воскликнула
мама.
Я невольно съежилась в своем снежном убежище.
- Амас Иосифович, дорогой наш академик!.. Вы только представьте,
во имя чего мы это сделаем, ради чьего спасения!.. Вот вы ужаснулись,
что я мог пойти на научный разбой…
- Недостойно это…
- Я переборол себя. Я не своевольничал, я пришел к вам. Неужели
же вы… Неужели вы не поймете, что должны мы сейчас вместе сделать?
- Это ты зря, Буров. Зачем митинговать? Кроме того, риск мой не
так велик. У тебя может ничего не выйти.
- Должно выйти. И не только здесь. Везде должно выйти. И с вашей
помощью.
Вездеход, буксировавший наш ажурный излучатель, подошел совсем
близко.
- Я настаиваю на решающем опыте, чтобы остальные сорок девять
тысяч девятьсот девяносто девять опытов были не нужны, - заключил
Буров.
- Подумать только, сколько затрачено на “Подводное солнце”! И все
это теперь!.. - почти в отчаянии воскликнул Овесян.
- Важно не сколько израсходовано, а сколько будет сбережено… и
спасено, - ответил Буров.
- Он меня подведет! Честное слово, подведет под монастырь! -
крикнул Овесян.
Я больше ничего не слышала из их разговора. Они все пошли
навстречу вездеходу. Я видела, что из его кабины высунулась Елена
Кирилловна.
И тут я подумала: а вдруг ничего не выйдет и наш излучатель не
создаст субстанции, не погасит ядерных реакций, подумала, что ни
Овесян, ни мама ничем не рискуют, рискует только один Буров.
Я еле дотащилась до вездехода. Про меня все забыли. Елена
Кирилловна пошла навстречу Бурову, который все еще ходил с Овесяном.
Не знаю, что они еще обсуждали.
Я замерзла и забралась в кабину механика, который ушел на пост
управления. Я считала, что Буров и Елена Кирилловна все-таки придут
сюда.
И они пришли. Буров говорил:
- Он не мог поступить иначе. Я уважаю его.
- А я уважаю вас, Буров, - сказала Елена Кирилловна.
- Он оказался выше самого себя, выше старой своей позиции. Он
рискует всем, что им сделано.

тундре: Буров проводил опыты в самых разных местах прямо под открытым
небом, и вот они наконец удались. Не знаю почему, но теперь я
безгранично верила Бурову. Да, он мог погасить и “Подводное солнце”.
Елена Кирилловна села рядом с механиком на вездеход. Я еще не
успела надеть лыжи, искала для них мазь, а наша решетчатая башня уже
двинулась. Издали она казалась каким-то фантастическим марсианином на
ажурном треножнике, расставившем скрюченные решетчатые руки.
Когда я натирала лыжи, Сергей Андреевич зашел за мной.
- Живо! На дистанцию! - скомандовал он.
Так я стала участницей марафонского бега.
Гонцы должны были известить о победе, а о чем должны известить
мы? Неужели о том, что погасим “солнце”?
Буров прокладывал лыжню, я бежала за ним. С моря доносились
раскаты грома. Льды шли друг на друга, отогреваемые сразу с двух
сторон - вулканом и ядерным солнцем. Неужели мы его погасим? И что
тогда будет? Как только я могла это посоветовать Бурову?
Однако не скрою, я хотела, исступленно хотела, чтобы оно погасло
по воле этого огромного, сильного человека, расчеты которого смелее,
выше, важнее расчетов всех окружающих его людей.
Сергей Андреевич был озабочен, хмур. Я будто снова и снова
слышала его слова об атомной бомбе, сброшенной в Африке. Все мы читали
об атомных бомбах, привыкли их ненавидеть, но кто из нас мог
представить их себе, во всем ужасе!..
Буров догонял нашу движущуюся вышку. Я старалась не отстать от
него. Казалось, что силы мои сейчас кончатся… Я ждала, когда ко мне
придет второе дыхание. Я сказала себе, что должна… должна бежать…
и от этого зависит что-то самое важное…

Когда мы наконец достигли центрального поста управления
установкой “Подводного солнца”, мне показалось, что я упаду и умру.
Так ведь и полагалось марафонскому гонцу.
И я упала, вернее, села в снег.
Ни мамы, ни академика здесь не было. Они ушли на берег смотреть,
как тают льды. Я не могла идти дальше. Сергей Андреевич пошел вперед.
Я сидела в сугробе и безучастно смотрела на появившуюся вдали
вышку излучателя. Мы с Буровым здорово обогнали вездеход!..
Когда я немного отдышалась, Буров с мамой и Овесяном уже
возвращались на пост управления. Не замечая меня, они продолжали спор,
видимо начатый на берегу.
- Вы безумец, Сергей Андреевич, простите за откровенность, -
слышала я голос мамы. - Как у вас поворачивается язык предлагать
академику уничтожить весь его труд последнего времени!..
- Но ведь вы не верите, Мария Сергеевна, что я могу потушить
“Подводное солнце”.
- Не верю.
- Так проверьте.
- Кажется, это единственное, чего я не желаю проверять.

Newer Posts »