замечательной жене Аэлите Алексеевне Мелховой.
Инженер Ю. С. Мелхов”.
- У меня другая фамилия, - сказала Аэлита, возвращая письмо Юрию
Сергеевичу.
- Здесь есть еще одно. Самому Николаю Алексеевичу.
- Я не читаю частной переписки.
- Аэлита! Пойми! - вскочил Юрий Сергеевич, картинно прижимая руки
к груди. - Я был ослеплен, ослеплен любовью к тебе. Это была лавина,
снежная лавина несообразностей, промахов, ошибок. Мне стыдно
вспоминать сцену в суде. Да никем твое место не занято в нашей семье,
как я тогда сказал. Я горделиво, именно горделиво солгал, пошел на
“святую ложь”! Ложь во имя сохранения твоего уважения ко мне, дабы я
не выглядел в твоих глазах жалким и униженным. А главное, пойми, как
понял Шекспир Отелло! Это ревность! И наша семья ждет тебя! Вернись!
Умоляю тебя!
- Пойдем, - спокойно сказала Аэлита, словно они скучно говорили о
прогнозе погоды. - Надо позвать всех с улицы, а то дождь может пойти.
- Конечно, конечно, - суетливо обрадовался Юрий Сергеевич. “Никак
пример с Отелло подействовал? До чего же полезны порой классики!” -
подумал он, и вслух сказал: - У меня есть зонтик, портативный,
складной, из Италии. Ты, наверно, в ФРГ тоже себе такой купила? Я
выйду, как бы Алешенька не простудился.
- Я сама сбегаю за ними. Без зонтика.
- Ну вот и хорошо, - удовлетворенно потер руки Юрий Сергеевич. Он
даже не думал, что все так просто обойдется.
Вернулась Аэлита, а за нею с шумом ворвались в переднюю и Алеша с
Бемсом, потом чинно, чеканя шаг, вошли и Спартак с Остапом.
- Проходите, ребятки, - пригласила их Аэлита.
- Да, да, проходите, друзья мои, нам тут нужно кое-что важное вам
сообщить, - суетился Юрий Сергеевич.
Спартак удивленно посмотрел на него, потом перевел взгляд на
сестру.
- Есть ситуации, - сказала Аэлита, - когда человек полностью
раскрывает себя. Я только что увидела во всей красе Юрия Сергеевича
Мелхова, который по чудовищному стечению обстоятельств был когда-то
моим мужем. Нет меры, которая измерила бы человеческую мель Мелхова. Я
вам, своим друзьям, хочу сказать, что никогда, слышите, никогда не
прощу себе своего замужества… Честное слово!
- Из песни слова не выкинешь, - промямлил опешивший Юрий
Сергеевич.
- Так нужно выкинуть всю эту песню, мещанскую песнь, с которой
шагает по жизни этот обыватель из обывателей.
- Ах так? До тебя не дошли мои слова?
- Напротив. Дошли в полной мере.
- Но сын!.. Он останется моим сыном!
- Надо еще суметь остаться его отцом.
- Ну, сцена уже переходит все допустимые границы! - возмутился
побагровевший Мелхов и демонстративно вышел в переднюю.

Любовь, она
остается.
- Да не Юрия я люблю, а другого! Пусть пожилого, но
замечательного человека.
- Это которому сто два года?
- Юрий тебе так солгал? Не мог без этого! Как ты ему в состоянии
хоть в чем-нибудь верить?
- Ты же верила. Как раз в мои годы.
- Верила! И теперь страдаю. Только тебе да папе могу сказать, как
страдаю.
- А он, тот Мафусаил, что ли… Он, что? Не любит?
- Он никогда не говорил со мной о любви. И не нужно. Он слишком
намного выше меня… во всем, во всем! Если бы ты знал, какой это
человек!
- Да я тебе верю. Больше, чем себе.
- А ты и себе поверишь. Вы еще встретитесь!
Зазвучал звонок.
- Ну вот и ребятки с детплощадки, - сказал Спартак и пошел
открывать.
Ворвались Алеша и Бемс, потом вошел Остап, широко ухмыляясь, а
следом за ним бочком, совсем так, как его папаша Сергей Федорович,
робко появился Юрий Сергеевич и встал у дверей. Куда делась его
импозантность? Он даже сутулился, как отец.
- Ну и что? Наигрались? - спросил Спартак. - Так не в ту игру вы
играли. Надо в пограничников. Остап, надевай шинель. Мы с тобой будем
диверсантами, а Алеша - пограничник с собакой, служебной.
Мальчик захлопал в ладоши, глазенки его разгорелись.
- У нас все мигом, дело клевое, - говорил Остап, застегивая
шинель.
Алеша гордо взял Бемса на поводок и потянул к двери.
Юрий Сергеевич печально провожал взглядом уходивших.
- Чуткие люди, - обратился он к Аэлите. - Поняли, что нам нужно
поговорить.
- О чем? - нахмурилась та.
- Я хотел бы показать тебе написанное мной письмо, которое
избавит меня от дальнейших объяснений.
- Садись, - пригласила Аэлита, указывая на тахту.
- Нет, ничего. Я тут с краешка на стульчике.
- Как хочешь.
Она взяла незапечатанный конверт и вынула оттуда письмо,
адресованное президенту Академии наук СССР.
Аэлита поморщилась. Ей припомнилось другое письмо, написанное тем
же почерком и переданное ей Николаем Алексеевичем.
“Глубокоуважаемый товарищ президент!
Считаю своим долгом порядочного человека снять с академика
Анисимова Николая Алексеевича всякие подозрения, ложно высказанные
мною. Я во всем ошибался и не боюсь в этом признаться. Моя жена чиста,
и ее отношение к академику Анисимову адекватно уважению к старшему и
почтенному человеку, Человеку с большой буквы, работы которого
обеспечат благосостояние человечества на тысячелетия.
У меня нет слов для собственного осуждения!
Приношу искренние извинения и готов любым способом загладить свою
вину, вызванную незаурядным чувством, которое я питаю к своей

Глава четвертая. ТРЯПКА НА ПАЛКЕ

Аэлита подъехала к дому.
Велико же было ее изумление при виде Спартака в военной форме и
Остапа, которого знала еще на Урале мальчуганом. Поодаль стоял Юрий
Сергеевич, смотря умоляющим взглядом.
Брат и сестра обнялись. Юрий Сергеевич бросился к сыну:
- Хочешь, поиграем в казаки-разбойники?
- А что такое казаки? - спросил Алеша.
Остап занялся Бемсом. Знал он такое “воробьиное слово”, что
собаки понимали его и “за своего считали”, как он сам говорил.
Бемс проделывал все команды, которые подавал Остап: садился,
ложился, вскакивал, лаял, приносил брошенную палку.
Юрий Сергеевич тем временем тщетно пытался растолковать
трехлетнему сыну как бяки-казаки разгоняли демонстрации революционно
настроенных рабочих. Аэлита расспрашивала Спартака о планах на
будущее. С Юрием Сергеевичем она поздоровалась лишь издали, кивком.
Потом повела гостей в подъезд.
- Мы сейчас с Алешкой придем, - крикнул Юрий Сергеевич. - Так
хочется побыть вместе.
“Надо же дать Спартаку минутку на подготовку почвы!” - подумал
он.
- Мама! - протестующе закричал мальчик, но отец уже тащил Алешу
за руку. И он подчинился только потому, что Бемс остался с ним.
- И ты еще не нашел свою Тамару? - спросила Аэлита, усевшись
рядом с братом на тахту.
Остап рассматривал портреты поэтов и читал стихотворные строки
под ними.
- Да нет! - ответил Спартак. - Прямо к тебе. Словно знал, не все
у тебя в ажуре.
- Нет, почему же? Очень даже в ажуре. Право-право!
Аэлита старалась не смотреть на брата. Она думала о Николае
Алексеевиче и о том, что далеко не все у нее как надо.
Время, проведенное в Западной Германии, в особой палате, где
Николай Алексеевич был таким близким, понятным, казалось далеким сном.
В Москве он опять отдалился, отгороженный стеной научных
интересов. И даже на концерты они больше не ходили. И Аэлита, как
никогда раньше, чувствовала себя одинокой.
- Брось, сестренка, - сказал Спартак. - Хоть ты и старшая, а
насквозь просвечиваешь. Неладно у тебя. Скажешь, не так?
- Ну так. Только ты не знаешь почему.
- Отчего же не знаю. Мне Юрий Сергеевич все рассказал. Я понимаю.
Нелегкое это дело… И даже близким родственникам нечего тут нос свой
совать, а все-таки…
- Что все-таки?
Спартак покосился на Остапа. Тот сразу засобирался:
- Пойду-ка я “выдам пенки”. Заигрались наши детишки-то на улице в
казаков-разбойников.
Когда он вышел, Аэлита закрыла лицо руками.
- Люблю я его! Честное слово! - прошептала она. - Сама не знаю
как, но люблю.
- Ну что ж тут особенного? Столько лет прожили.

которой он занимался. И он начисто забыл свое первоначальное отношение
к этому. Он не только допустил наконец Бемса в лабораторию, как это
советовал сделать академик Анисимов, но и взял руководство всем, что
касалось этого “живого прибора”, по чувствительности на много порядков
превосходящего все до сих пор известные методы.
Аэлиту же он не уставал поучать.
- Наука имеет свой флаг, - в очередной раз сказал он, расхаживая
по кабинету Нины Ивановны, как всегда отсутствовавшей. - И это не
тряпка на палке - флаг. Я хотел бы, чтобы вы однозначно уяснили себе
это. Стать ученым - это не только написать статьи, книги, даже сделать
открытие. Вам надлежит понять основное, Алла Алексеевна. Надо
возвыситься над обыденностью, обрести телескопическую дальность
мышления.
- Что значит возвыситься над обыденностью? - поинтересовалась
Аэлита.
- Ученый - это самообучающаяся система, говоря языком
кибернетиков. Такая система должна располагать чистыми мозговыми
ячейками, не забитыми всякой там технятиной. Образование допустимо
лишь фундаментальное, подобное первичной программе ЭВМ, позволяющее
ученому возводить потом на заложенном фундаменте собственное здание
научной работы. А ссылки на предшествующие работы и авторитеты - это
тот орнамент, который украшает само здание. Истинный ученый,
запомните, никогда не сошлется в современной работе на какого-нибудь
самоучку Циолковского или Ломоносова, даже на Менделеева.
- Ну что вы! - возмутилась Аэлита.
- Да, да! Периодическая система элементов носит его имя только в
нашей стране, а наука интернациональна.
- Но Менделеев - великий химик!
- Не знаю, не знаю. Существовали химики и не менее значительные.
Словом, ссылки нужно выбирать строго продуманно, говорящие не только о
вашей эрудиции, но и о тех, кого вы продолжаете, чье имя как бы
наследуете. Уясните себе главное. Так вернемся к основам, которых не
имел калужский учитель или поморский ходок времен Екатерины Великой,
вернемся к университетскому образованию. То, что у вас его нет, не
ваша вина, а беда. Вам следует очистить свой ум от всего сора, которым
забил его технический вуз. В науке не нужны инженеры в современном
понимании слова, так называемые “технари”. Это чернь, смерды, да
проститься мне такое сравнение. Вот мы с вами поднимаем научную
целину, вводим понятие “живого прибора”, чего до нас никто в мире не
делал.
- Нет, почему же? Собаки заменяли миноискатели.
- Ах, не то, опять не то! - поморщился Геннадий Александрович. -
Практическое применение, практическое использование не дело ученого.
Наше назначение - решение проблем! Вот меня наградили Государственной

Глава третья. ЖИВОЙ ПРИБОР

Юрий Сергеевич вместе с двумя солдатами в беретах расположился в
скверике против подъезда, где жила теперь Аэлита. Спартаку не
терпелось, и он притащил всех сюда раньше времени.
Наконец на узкой асфальтированной дорожке, отгораживавшей сквер
от подъездов, появилась черная “Волга”. Дверца открылась, и из нее
выскочил великолепный рыжий боксер, важно восседавший до того рядом с
шофером. Потом вышла Аэлита, держа за руку Алешу.
Шофер попрощался и уехал.
Юрий Сергеевич как завороженный наблюдал за прибытием “своей
семьи”, как он продолжал считать.
- Каково, Спартак? Ты только прочувствуй, пойми, что во мне
творится! - прошептал он, вцепляясь в локоть Спартака. - Я по вызову
министерства толкаюсь в троллейбусах, уминаюсь в двери вагонов метро в
часы “пик”, а тут самую что ни на есть младшую научную сотрудницу на
государственной машине возят с работы и на работу! Вот куда идут
государственные денежки! И все это я должен забыть и простить! Тяжело,
ох, тяжело, Спартак! Но ведь я ее люблю!..
- Так, может быть, машину-то дают из-за собаки? - предположил
Спартак. - Вы говорили у них там опыты какие-то. В трамваи и
троллейбусы псов не пускают.
- Вот-вот! Выходит, собаке больший почет. А не потому ли,
спрашивается, что она принадлежит кое-кому? А? Вспомни-ка чеховскую
“Даму с собачкой”.
- При чем тут “Дама с собачкой”?
- А при том, что “шерше ля фам”, как говорят французы - “ищите
женщину”. Но я молчу, молчу. И все снесу, как обещал. - И он даже
всхлипнул, зашмыгал носом.
- Да что вы, Юрий Сергеевич, - поежился Спартак. - Я же пообещал,
что поговорю. Как-нибудь уладим.

Машину действительно подавали Аэлите каждое утро и после работы
отвозили ее сначала в ясли, а потом домой. И конечно, из-за собаки,
которую нельзя было доставлять в институт обычным транспортом. Шофер
даже сделал специальную подстилку, которую накидывал на переднее
сиденье рядом с собою, чтобы там не оставалось рыжей Бемсовой шерсти.
Собака стала нужна в лаборатории, после того как Анисимов по
возвращении из ФРГ поставил перед лабораторией “вкуса и запаха” новые
большие задачи.
Нина Ивановна Окунева, занятая парткомовскими делами, то уезжала
в райком или горком, то на актив, то на конференцию или на подшефный
завод. Лабораторию все более прибирал к рукам Ревич. Он же навязал
себя Аэлите в руководители ее диссертационной работы, тему которой
дала еще Нина Ивановна, связав ее с реакцией биологических систем на
запах, то есть с собакой.
Ревич слыл умным человеком. Став недавно профессором, он скоро
понял, какой переворот сулит “живой прибор” в той области науки,

Несмотря на злую
карикатуру, отправляетесь за тридевять земель с другом, чтобы догнать
жрицу искусства.
- Вот-вот! И я ему то же твержу! Цени друга! А мы с ним вместе и
на суше, и в море, и в воздухе испытаны.
- И в воздухе?
- Самое что ни на есть пустяковое дело, - продолжал Остап, зорко
следя за хозяином. - Для нас с парашютом в затяжном прыжке чесануть,
все равно как вам - в курительную комнату.
- Неужели?
- Все одно, что в речку “макнуться”. Сперва, конечно, боязно, -
продолжал он, подтрунивая сам над собой. - Она неподогретая. А потом,
как окунешься, и вылазить неохота. Так же и в воздухе. Глядишь друг на
друга и летишь, летишь, парашюта не раскрываешь, чтобы труса не
сыграть. Земля - хоть рукой трогай, а ты все нежишься в высоте, как в
саду с гуриями. И сразу бац! - и в ямке…
- Стоп, - остановил его Спартак.
- Ну, глаз-то наметался, - уже оправдываясь, продолжал Остап, -
рука сама открывает парашют - биоавтоматика или условный рефлекс по
Павлову, как хотите! - закончил он, озорно блестя глазами.
- Так все-таки где ж Аэлита? - спросил напрямик Спартак.
- У подруги, - отвел глаза в сторону Мелхов. - Добрая душа, не
умеет отказываться. А та, видите ли, за длинным рублем на Север
поехала. А квартиру кто будет сторожить? Может быть, милиция? А зачем?
Для этого куда удобнее и дешевле иметь безотказных подружек. Аэлита,
знаете ли, склонна к жертвам. Предложила всем нам троим с сынишкой
переселиться в ту квартиру. Так ведь тесновато в однокомнатной.
Ребенок, собака и все такое… Вот и приходится по десять раз в день
бегать. Ладно хоть тот дом - башня неподалеку отсюда…
- Может, сразу и сходим?
- Рано еще. С работы она в ясли зайдет за Алешкой. Кроме того, у
нас с тобой, прости за фамильярность, мужской разговор будет. Ничего,
что я на “ты”?
- Нет, пожалуйста, вы же старше.
- Нет. Дружба так дружба! “Ты” - взаимное. Выпьем на брудершафт.
И они выпили.
- Я тебе все, все расскажу, не стану лукавить, как сначала хотел.
Потому что понял, какой ты есть человек! От тебя многое зависит. И не
только для моей семьи, но и для всего человечества.
- Для человечества? - удивился Спартак, у которого уже шумело в
голове.
- Да, для человечества. Его можно накормить… лишь искусственной
пищей, это я тебе потом объясню. Но для этого сперва нужно примирить
нас с Аэлитой. А в вуз я тебя подготовлю. Физика, математика - это мне
раз плюнуть. И все экзаменаторы свои люди, ты уж поверь. Только бы
примириться с женой.
- Так она потому и ушла в ту квартиру?
- Потому и ушла. Это я, дурак, попросил ее об этом. Приревновал!
И знаешь к кому? К Мафусаилу! Ему сто лет или сто два, точно не помню.

На столе появилась бутылка. Юрий Сергеевич решил угостить солдат
на славу. Матери сын успел шепнуть, что “так надо”.
Юрий Сергеевич считал, что умеет разбираться в людях, видит их
насквозь - “рентгенизирует”. Этот простак Спартак, по всей видимости,
“рубаха-парень”, кристально чист, как реторта перед употреблением,
незамутнен правдой жизни, знал свое “ать-два” и носился с
какими-нибудь романтическими идеями,, вроде отца, выдумщика нелепых
имен.
- А в вас есть что-то легендарное, от самого Спартака. Я гляжу на
вас, а вижу вождя гладиаторов! Ваш папа очень мудро давал такие имена
детям: Аэлита, Спартак! Очень романтично!
- Нормально, - заверил Остап, наливая еще по рюмочке. - Спартак -
это что-то так: папаша наверняка в болельщиках хоккейной команды
ходил.
- Ну что вы! - воздел руки к потолку Мелхов. - Именно вождь
гладиаторов, и никто больше! Разве я не прав, Спартак Алексеевич?
- Зовите просто Спартаком. По отчеству непривычно, хотя отец у
нас замечательный.
- Я знаю, что замечательный. И в вас и в Аэлите чувствуются его
черты. Романтизм, прямота, честность…
- Да что вы, право! Отец одно, а я совсем другое.
- Не скажите, не скажите. Вот я предложил переговорить с кем надо
насчет вашего поступления в вуз, - чего греха таить, там при
поступлении списочки в ходу, - так вы и слушать не захотели.
- Да и не надо! После армии мы и так преимуществом пользуемся. А
вот окажусь ли подготовленным - тут вся загвоздка.
- Так я помогу вам, Спартак! Какой разговор! Математика, физика -
это же моя стихия!
- Спасибо. Вот не думал.
- Он думал. Я его продам и все выложу, - вмешался все более
хмелевший Остап. - Мы хотели сперва на Урал податься, на заводе
годик-другой поднатореть. Отец там, ну и другие прочие…
- И как же?
- Так других прочих не оказалось, - расхохотался Остап. - Не
дождались, в град-столицу учиться двинулись. Вот и мы за ними.
- Вот как? И много этих остальных прочих?
- Одна-единственная.
- Замечательно! Люблю настоящего мужчину! Еще рюмочку за нее,
прекрасную незнакомку. Не осмеливаюсь спросить имени.
- Имя обыкновенное - Тамара, - смущенно выговорил Спартак.
- Зато фамилия необыкновенная, - вмешался Остап. - Если “идзе”
обыкновенным считать, так она - Неидзе. Могла бы в сам стольный град
Тбилиси податься, к родственникам всесильным, а она в Москве очутилась
ради служения искусству.
- Художница, - пояснил Спартак.
- Даже меня рисовала в классе. Правда, карикатуру для стенгазеты.
Это все брызги, но, говорят, похоже.
Юрий Сергеевич рассмеялся:
- До чего же, Остап, вы хороший друг.

Глава вторая. ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ

Юрий Сергеевич остался доволен собой. Очевидно, он произвел
неплохое впечатление.
По дороге домой Мелхов упивался раскрывшимися перед ним
перспективами. Новая отрасль промышленности “пищевая индустрия” -
индустриальное производство искусственных белков! Страна нуждается в
молодых технических умах, способных без оглядки на старое, привычное
развить новое производство. Коль скоро Мелхова вызвали в министерство,
ясно, что на него делают ставку. Завтра ему, возможно, придется
заменить консервативно мыслящего главного инженера и руководить первым
заводом искусственной пищи. Потом таких заводов появится много, и ими
всеми тоже предстоит руководить. И тогда потребуется опыт, опыт в
новом деле. А таким опытом будет в первую очередь обладать он, Мелхов.
Но в сладких мечтах о своем необыкновенном продвижении он словно
оступился вдруг в яму на гладкой дорожке, вспомнил о своем разрыве с
Аэлитой, за спиной которой ему виделся Анисимов - душа искусственной
пищи. Пожалуй, академик, чего доброго, окажется у него на пути к уже
видимой вдали вершине. И он позвонил из ближайшего автомата своему
новому другу и советчику Генри Смиту. Тот проявил огромный интерес к
создавшейся ситуации, особенно близко приняв к сердцу семейные дела
Мелхова.
- Как неудачно и, главное, не ко времени произошло все это у вас
с супругой, - сетовал он. - Впрочем, давайте спокойно разберемся: кто
выгнал ее из дому? Кто подал в суд на развод? Ведь не она же! Так за
кем следующее слово? Вот то-то! Почему бы вам, Юрий, не принять
“заблудшую” жену обратно? Это будет вполне в библейском стиле. Так
сказать, принять в лоно семьи обратно! Ведь у вас сын!
Мелхову доводы эти показались убедительными, в особенности же то,
что через Аэлиту удобнее всего завязать отношение с академиком. Что же
касается неудачного письма в Академию наук (черт попутал его
прикинуться обиженным человеком! Тьфу!), так можно прямо и честно
осознать свои ошибки и перед всеми извиниться. (”Поклон спину не
тянет!”)
Смит говорил, что если академик Анисимов по-настоящему деловой
человек, то поймет выгоду установления отношений с Мелховым.
Во-первых, отметание всяческих слухов, связанных с подчиненной,
во-вторых, Мелхов, вполне вероятно, возглавит производство
искусственной пищи - и, возможно, на многих заводах. Отношения вполне
могли быть “взаимно выгодными”!..
Всего этого Юрий Сергеевич не успел рассказать матери.
Появился брат Аэлиты Спартак! Не придумаешь лучшего повода для
примирения с Аэлитой. Ну и для свидания с Алешей, с которым повидаться
отец так и не удосужился.

бетонщиках слышали, даже таксистами могли бы, кабы Москву знали.
- Стоп, - прервал его Спартак.
- Есть “стоп”, - отозвался Остап, озорно сверкнув глазами.
- Такое у нас словечко есть, из наших инициалов получается, -
объяснил Спартак. - Спартак Толстовцев, Остап Порошенко - выходит
“стоп”.
- Как остроумно! - восхитился Мелхов.
- Признаться, наши десять специальностей, - продолжал Спартак, -
включают прыганье с парашютом, владение автоматом, ну, конечно, и
“ать-два”… И еще кое-что… военное…
- Да, все нужные, но незаводские специальности, - сочувственно
вздохнул Юрий Сергеевич. - Надо пораскинуть мозгами насчет вашего
трудоустройства, если вы с него начинать хотите. Кое-что, пожалуй, я
мог бы сделать для вас на нашем заводе. Ради жены, как говорится. Да и
насчет вуза тоже можно сообразить.
- Система-компания - в основе всякого образования, - мудро изрек
Остап.
Клеопатра Петровна Слушала, слушала и диву давалась.
Юрочка только что приехал со службы (раньше обычного), прямо из
министерства, и ничего ей рассказать не успел.
А рассказать было что!
Мелхова вызвали к одному из высоких начальников, и ехал Юрий
Сергеевич к нему с “поджатым хвостом и дрожащей челюстью”. Вдруг там
узнали о его так необдуманно посланном в Академию наук письме? Всегда
зарекался делать что-либо поспешно, а тут… Он “разыграл” благородную
ярость некоего маленького человека. Впрочем, не в таком ли состоянии
Отелло задушил Дездемону? Эта мысль, как ни странно, чуточку успокоила
Мелхова. Она как бы поднимала выдуманного им обиженного обывателя до
героя классической литературы.
В приемной почтительные, а порой и встревоженные посетители
переговаривались шепотом. А Юрий Сергеевич, сидя в сторонке, обливался
потом. Несколько раз он попросил разрешения у кудрявой секретарши
выпить воды из графина. Вода оказалась газированной, а он еще с
детства обожал газировку.
Вот ведь как живут в министерстве! И работа и забота! Говорят, в
мартеновских цехах тоже газированную воду дают сталеварам.
Кокетливая секретарша пригласила красивого посетителя,
оглушившего полграфина воды, пройти в кабинет (чего доброго
испугалась, что он весь графин прикончит).
Посетителя встретил сидевший за столом, чуть приподнявшийся
навстречу пожилой человек с жестким проницательным лицом:
- Садитесь, товарищ Мелхов. Я хотел бы побеседовать с вами как с
молодым обещающим специалистом. Дело в том, что мы предвидим
переориентацию вашего химического завода. Нынешний его главный
инженер, как говорится, душой не принял нового направления
производства и доказывал ошибочность наших планов.

Глава первая. ДВОЕ В БЕРЕТАХ

В передней прозвучал звонок.
Клеопатра Петровна открыла входную дверь.
Перед нею стояли два солдата в беретах десантников с чемоданами в
руках. Один завидного роста, с чуть скуластым лицом и разрезом глаз,
напоминавшим Аэлиту, а другой широколицый, ухмыляющийся, верткий,
задорный, маленький, почти невидимый за широкой спиной приятеля. И ей
даже показалось, они готовы пройти мимо нее в дверь.
“Да что же это такое! Никак Аллин братец заявился! Да еще и
нахлебника привел!” - злобно подумала Клеопатра Петровна и открыла
свой узкогубый рот, чтобы отшить нахала, лезущего с вещами в чужую
квартиру, как вдруг из комнаты появился Юрий Сергеевич.
- Ба! Кого я вижу! Никак сам Спартак Алексеевич к нам пожаловал!
- радушно воскликнул он. - Я не ошибся, надеюсь? Ведь только по
описанию любимой жены знаю своего близкого родственника.
- Да, это я - Спартак Толстовцев. Здравствуйте. А это мой друг
Остап Порошенко. Земляк, вместе в армии отслужили. У него родня под
Москвой, а у меня вот здесь, у вас.
- Ну конечно, дорогие мои! Проходите, здесь ваш дом. Аэлиты,
правда, нет. Но я вам после объясню.
- Да мы тут по всем гостиницам шастали. Ну ни единого номерочка,
вы представляете! - вставил Остап.
- Стоп! - сказал Спартак и строго взглянул на друга.
- Гостиницы, гостиницы! - вздохнул Юрий Сергеевич, покосившись на
мать. - Ведь для кого их строят, шикарно обставляют? Все для
иностранцев, для иностранцев! А где простому советскому человеку
поселиться, если он не командированный? Неизвестно. Хорошо, у кого
родственники есть, как у вас. Так проходите, проходите.
- Насчет гостиниц, так это он, извините уж его, загнул, - сказал
Спартак.
- Нормальная экстраполяция, - пожал плечами Остап.
- Признаться, мы с ним прямо с вокзала к вам. Аэлиту давно не
видел.
- Увидите, увидите, - пообещал Юрий Сергеевич, помогая гостям
раздеться, повесить шинели и суетясь.
Приехавшие одернули свои парадные мундиры, в которых отправились
из части в гражданский мир.
- Так вот, значит, как! - почему-то потирая руки, заговорил Юрий
Сергеевич. - Надолго к нам в град-столицу нагрянули?
- Да как придется, - неопределенно отозвался Спартак.
- В погоне за жар-птицей высшего образования?
- Да сразу может и не получиться. Подзабыли малость в армии, -
отозвался Спартак.
- Насчет работенки сперва подсуетиться придется, - вставил Остап.
- А какая у вас специальность?
- Да у нас по десятку специальностей у каждого, - затараторил
Остап. - Мы в части бодали всякую науку: мы и кашу сварим, и с
электропроводкой как с любимой девушкой, и сварку можем, и о

По мере роста энерговооруженности в энергобаланс
вносится новый член уравнения - энергия сожженного топлива (и ядерного
тоже). До недавнего времени это было слишком маленькой добавкой, но по
мере роста энерговооруженности она становится заметнее. И не
исключено, что когда-нибудь средняя температура планеты поднимется на
два-три градуса. Достаточно, чтобы нарушить устоявшийся климат Земли.
Начнут таять гренландские, арктические и антарктические льды. Уровень
воды в океанах поднимется (подсчитано, на пятьдесят метров!). Затопит
все порты и индустриально развитые страны. Вот почему, моделируя
будущее человечества, надо ориентироваться только на солнечную
энергию. Не обязательно солнечные батареи, знакомые нам по космическим
объектам. В распоряжении людей на Земле есть другие “термопары”.
- Нагретое, холодное? - спросила Аэлита.
- Да, хотя бы теплые поверхностные слои океана и холод его
глубин. Французский инженер Клод давно построил действующую установку
такого перпетум мобиле особого рода. В наше время осуществить это в
широком масштабе не составит труда, как стремятся сделать, несмотря на
затраты, например, в Японии.
Аэлита любовалась Вальтером Шульцем, страстной увлеченностью,
которая удесятеряла его силы. Она заметила, с каким одобрением слушает
его Анисимов.
Аэлита вздохнула. Надо бежать на почту, где заказан очередной
телефонный разговор с Ниной Ивановной, сообщить о состоянии Николая
Алексеевича, расспросить об Алеше, о доме.
Когда Аэлита возвращалась с почты в больницу, ее повстречал
доктор Танага.
- Молодая госпожа, почтенная Аэри-тян! Могу ли рассчитывать на
ваше внимание?
- Конечно, Иесуке-сан. Я слушаю. У вас, наверное, хорошие вести?
Наши больные все заметно поправляются. Все-таки вы оказались правы, а
не профессор Шварценберг.
- Увы, почтенная Аэри-тян. Профессор никогда не может ошибаться.
У него европейский авторитет.
- Но ведь не “болезнь Шварценберга” существует, а синдром Танаги,
который надо лечить не антибиотиками, а разработанными вами
средствами.
- Так было, пока недуг лишил дара слова самого Шварценберга.
Теперь речь вернулась к нему. И в первых словах…
- Выразил радость по поводу начавшегося выздоровления участников
симпозиума?
- Выздоровление он приписал вовремя примененным антибиотикам. А
их отмена, по его мнению, задержала окончательное выздоровление
больных, а потому…
- Ну знаете ли, Иесуке-сан! Как говорят по-русски, это “ни в
какие ворота не лезет”.
- Простите, что означает “ворота” и “лезет”?
- Это идиома. Словом, это не укладывается ни в какие нормы. Я
имею в виду научно-этические.

Глава десятая. МОДЕЛЬ ГРЯДУЩЕГО

Анисимов очень заинтересовался идеями Шульца. Аэлита тогда еще не
знала далеко идущих планов Николая Алексеевича, не поняла всего
глубокого смысла сказанных им слов, когда он сидел на больничной
койке, спустив ноги и откинувшись на заботливо подложенные Аэлитой
подушки.
- Модель будущего человечества нужна, чтобы показать, как может и
должно оно жить в грядущем: прежде всего в оберегаемой среде обитания,
незагрязненной, восстанавливаемой. И конечно, обеспеченное
искусственной пищей и энергией. Для этой модели очень пригодятся ваши
мысли, Вальтер. Но, дорогой мой, если сердиться на тех, кто не делает
возможного, придется сердиться едва ли не на всех. Пусть
Город-лаборатория, о котором мы говорили, убедит ныне живущих, как
следует жить, обеспечив себе будущее. Возможно, не напрасно поели, мы
рейнской рыбы, и слезы Лорелеи, пожалуй, послужат счастью людей.
- Модель грядущего человечества? Великолепная идея! Я представляю
себе проект международного Города-лаборатории, где применены во имя
грядущего все достижения настоящего. Я немедленно примусь за его
разработку.
Больные уже вставали с постели, медленно выздоравливая, и
набирались сил.
- Мы бы еще долго валялись, если бы не вы, Аэлита, - говорил
Николай Алексеевич. - А вот теперь докучать стали вам всякими
прожектами. Сами виноваты. Не надо было нас выхаживать.
- Ну что вы, Николай Алексеевич! Мне самой так интересно слушать
о предполагаемой модели. Право-право! Показать на деле в реальном
Городе-лаборатории, как надо жить новым поколениям! Показать во всех
деталях! Это же замечательно! Честное слово!
- Вот Вальтер Шульц считает, что в таком городе следует
пользоваться только солнечной энергией.
- Только солнечная энергия отразит в модели грядущего энергетику,
- подтвердил немец.
- Но почему? - интересовалась Аэлита. - Разве термоядерная плоха?
Ученые уже вплотную подошли к управляемому синтезу элементарных
частиц.
- Найн, фрейлейн, найн! - горячо запротестовал Шульц, потом
перешел на более спокойный, то есть более трудный для него английский
язык: - Будущее человечество не сможет позволить себе ничего сжигать,
будь то каменный уголь, уран, дрова или нефть! Это нарушает тепловой
баланс планеты.
- Тепловой баланс? - удивилась Аэлита.
- Наша Земля, сама являясь источником тепла, миллиарды лет
получает от Солнца определенное количеству энергии. Часть ее
расходуется на биологические процессы, а остальное излучается нашей
планетой в космос. Установилось равновесие, определяющее нынешний
климат Земли.

.. Не
делайте большие глаза, мы с господином Анисимовым давно уже обо всем
догадались. Но мы солдаты науки. Надо жить, чтобы жить. И жить всем. И
всегда. Человеку пора перестать рубить сук, на котором он сидит. Среда
обитания - вот что губит человека. Я сказал, что академик Саломак был
прав, говоря о слезах Лорелеи, о ядовитых ручьях, стекавших в Рейн,
губя все живое. И кто знает, устранен ли этот вред прекращением стока.
- Вальтер касается глобальных вопросов, которые так занимали
всегда бедного Мишеля. Наш долг продолжить его борьбу.
- Я говорил господину академику, что рад беде, приведшей меня в
одну с ним палату. Ради этого стоило отравиться слезами Лорелеи.
- Вы преувеличиваете, Вальтер, пользу от наших совместных здесь
страданий.
- Они окупятся, клянусь бульварами Парижа, как говорил
незабвенный Саломак, страдания эти окупятся! Вы только дослушайте меня
до конца, господин академик.
- Но я же только химик, не техник.
- Вы обладаете светлой головой. И все поймете, так же, как и наша
фрейлейн.
- И я пойму вас? - усомнилась Аэлита.
- Конечно, - оживился Шульц. - Именно сейчас мне хочется сказать
всем, что применяемые методы очистки вод, чем, кстати сказать, немало
фирм пренебрегает, неэффективны и крайне примитивны. Отстойники!
Взвешенные частицы под влиянием земной тяжести оседают на дно
бассейна! А растворенные в воде вещества? Они так и остаются в ней,
попадая потом в реки, отравляя их не хуже взвесей. Нет, не так надо
поступать! Я слишком взрываюсь, когда пытаюсь доказать свою правоту, и
от меня отворачиваются. Видимо, слушатели мои должны быть прикованы…
к кроватям, как здесь. Я не успел выступить на симпозиуме и сделаю это
теперь в палате.
И Шульц потряс в воздухе тяжелым кулаком.
Аэлита, видя, как волнуется ее второй подопечный, старалась
уговорить больных быть больными, а не заседать в воображаемом
собрании.
Анисимов слабо улыбнулся.
- Родная моя, - ласково сказал он. - Я когда-то читал о некоем
изобретателе, повредившем себе позвоночник. Он месяцами лежал на спине
и чертил на прилаженной над ним чертежной доске проект своего
необычайного сооружения. И, представьте, это вылечило его. Позвольте и
нам с Вальтером полечиться по-своему. Мы ведь ищем особое лекарство…
- И совсем тихо добавил: - От смерти.
Впрочем, Шульц не понимал по-русски. Но обязательно хотел выучить
русский язык.
Аэлита не нашлась, что возразить, и стала прилежно слушать.
- Искусственная пища, господин академик, - увлекаясь, продолжал
Шульц, - которую вы так удачно получаете у себя в институте, найдет
себе применение, если будет обеспечена энергией и если среда обитания

Глава девятая. ЛЕКАРСТВО ОТ СМЕРТИ

Больным сказали, что Саломака перевели в другую палату, чтобы
освободить койку для Аэлиты, которая бессменно дежурила здесь.
Теперь добровольная сиделка могла хоть ночью прилечь на считанные
минуты.
Анисимов все видел, все понимал.
Он был готов к тому, что последует за своим бедным другом
Саломаком, но ничем не выдавал своих предположений.
Труднее всего приходилось мириться с женской заботой Аэлиты,
которой чисто по-мужски стыдился. И он не уставал твердить;
- Не знаю, как уж вас благодарить, милая девочка. Но все-таки
пощадите меня, не заменяйте здешних нянек. Я и так наберусь сил, глядя
на вас.
Но Аэлита оставалась около Николая Алексеевича и сиделкой, и
нянькой, и ассистентом-химиком лечащего врача.
Ухаживала она так же и за бородатым Вальтером Шульцем, инженером,
приглашенным на симпозиум, автором нескольких статей об энергетике
искусственной пищи.
Разница состояний Анисимова и Шульца не ускользнула от
педантичного профессора Шварценберга. По своему возрасту Анисимов не
мог перенести “болезнь Шварценберга” легче, чем молодой немец.
Профессор придирчиво допытывался у Танаги о причине улучшения
состояния русского и, когда японец взял на себя ответственность за
отмену антибиотиков, рассвирепел. Кровь ударила ему в лицо.
Побагровев, он ничего не мог сказать японцу и только махнул рукой,
левой, потому что правая повисла. Профессор потерял дар речи. Все
надеялись, лишь на время. Беднягу уложили на носилки-каталку и отвезли
в отдельную палату.
Потеря Шварценбергом речи на время спасла Танагу. Его не
отстранили от лечения больных в особой палате, и он полностью отменил
(теперь уже и для Шульца) всякие антибиотики.
Анализы подтвердили его правоту. У обоих больных, так долго
подвергавшихся лечению антибиотиками, оказались дрожжевые грибки типа
“кандида альбиканс”. Их влияние осложняло последствия отравления
некоторыми соединениями редких элементов. Но действие опасных
соединений оказалось возможным нейтрализовать. Этого добились в
больничной лаборатории двое “японцев”, стажер и русская “японка”,
прилетевшая к академику.
Пока Шварценберг приходил в себя и речь постепенно возвращалась к
нему, больные участники симпозиума начали поправляться.
И не было большей радости для Аэлиты, когда, придя в палату из
химической лаборатории, она застала обоих своих больных за оживленной
беседой. Оба сидели на кроватях, свесив ноги.
Они тактично перешли на английский язык, чтобы Аэлита понимала
их.
- Я тут говорил, фрейлейн, что покойный академик Саломак.

- Да, кандида альбиканс, или кандида тропике. Надо проверить.
Аэлиту потрясло, что кандида может угрожать жизни Николая
Алексеевича, который связывал с ее использованием дальнейшую судьбу
человечества.
Но больных продолжали лечить согласно предписаниям Шварценберга.
Аэлита теперь отлично понимала, что антибиотики могут уничтожить
микрофлору кишечного тракта, в том числе и тех микробов, которые не
дают развестись грибкам типа дрожжей кандиды, всегда находящимся в
организме человека.
И Аэлита решилась.
Когда появился заботливый японец, беспокоящийся о своих
подопечных больных, Аэлита попросила его выйти в коридор.
- Иесуке-сан, - начала она, - меня очень тревожит продолжающееся
лечение антибиотиками.
- Меня тоже, молодая госпожа, как я вам уже говорил.
- Не могли бы вы уговорить профессора Шварценберга отказаться от
этого метода лечения?
- Что вы, Аэри-тян! Господин профессор и слушать меня не хочет.
Только вчера я напоминал ему о возможном перенасыщении больных
антибиотиками, но он упорно стоит на своем и даже намекнул мне, что
срок моей стажировки может быть сокращен. Нетерпимо, чтобы гость
страны, борющейся с загрязнением среды обитания, компрометировал
своими выводами эти усилия.
- Но я должна спасти господина Анисимова, даже если совершу
преступление.
- Я не хотел бы видеть вас на скамье подсудимых.
- Тогда вы должны помочь мне, Иесуке-сан.
- Если бы я мог заменить молодую госпожу в качестве подсудимого,
я не задумался бы…
- Но вас не отдадут под суд, если вы скажете сестре, что
антибиотики нашему академику из-за его состояния следует давать в виде
пилюль, а не инъекциями. Тем более что каждая из них вызывает у него
нежелательную реакцию.
- Молодая госпожа изобретательна. Но такое желание, очевидно,
связано с каким-то принятым решением?
- Я не хочу связывать вас с моими поступками. Замените инъекции
пилюлями, больше ничего я не прошу.
- Я боюсь высказать свои подозрения, извините, но готов вам
помочь. Любые инъекции на правах лечащего врача я заменю.
- А пилюли академику буду давать я.
- Или не будете их давать? - пытливо спросил японец.
- Зачем вам знать и принимать на себя ответственность?
И антибиотики начали скапливаться в тумбочке Анисимова. Аэлита
скрупулезно выполняла все предписанные больному процедуры, но
антибиотики он больше не получал. Вместо них, как бы в виде добавления
к ним, доктор Танага прописал ему нистатин, предназначенный для борьбы
с возможными дрожжевыми грибками кандиды в сочетании с японскими
лекарствами.
Этот комплекс стали получать и остальные больные.

Глава восьмая. СЛЕЗЫ ЛОРЕЛЕИ

С внеочередным обходом пришел сам профессор Шварценберг.
Неизвестная болезнь уже была названа его именем. Он был очень важен,
толстый, с тремя подбородками, бифокальными очками и снисходительным
взглядом больших печальных глаз. Слова профессора были непререкаемы и
принимались многочисленной свитой как откровение.
- Антибиотики, антибиотики и антибиотики! - безапелляционно
заключил свой осмотр профессор. - Мы задавим этого микроба, сделаем
для него стерильную пустыню.
Аэлита почтительно смотрела на важного медика, а тот ее не
заметил.
В сопровождении молчаливой свиты медицинское светило удалилось.
Поздно вечером пришел Иесуке Танага и вызвал Аэлиту в коридор:
- Почтенная Аэри-тян, извините. У нас в Японии с особой
подозрительностью относятся к рыбе, составляющей немалую долю нашего
рациона. На рынках ее проверяют радиометрами. Но здесь радиометров
мало. Не так давно Рейн считался мертвой рекой, отравленной сбросовыми
водами ближних заводов. Потом взялись за очистку и наконец
провозгласили Рейн вновь чистой и населенной рекой. В ней снова стали
ловить рыбу, но… Никто не думал о том, что в числе пойманных рыб
могут оказаться такие, которые обрели от своих предков, живших в
отравленной воде, новые наследственные признаки, небезопасные для
человека. Нужен очень тонкий химический анализ. Я воспользовался
расположением персонала химических лабораторий тех фирм, которые
прежде сбрасывали в реку свои отходы. Результаты проведенных анализов
кушанья, поданного в роковой обед нашим пациентам, настораживают.
- Как я вам благодарна, Иесуке-сан! Возможно, вы опишете теперь
такую скрытую опасность, как наследственность отравленных организмов.
И это будет не болезнью Шварценберга, а синдромом Танаги. Если вам
понадобится провести какой-нибудь химический опыт здесь, в больнице,
располагайте мной. Я химик, пусть другой специальности, но… помогу.
- О, прекрасно, Аэри-тян! Именно это, извините, я и хотел
проделать. Надо знать, как бороться с неизвестным синдромом
“отравления по наследству”. Но профессор Шварценберг категорически
отвергает версию отравления, видя в ней нападки на свою страну. Он
убежден, что виной всему скончавшийся бразильский профессор, завезший
из джунглей Амазонки неизвестный микроб.
- Так вот почему прописывают антибиотики! Хотят сделать для
микроба в организме человека пустыню.
- Я молодой врач, Аэри-тян, извините, но я искренне опасаюсь этой
стерильной пустыни. Ведь в стерильной среде кишечного тракта легко
развестись опасным грибкам, таким, как кандида.
- Кандида? - воскликнула удивленная Аэлита.

- Иесуке Танага, стажер.
- Вы японец? - по-японски спросила Аэлита.
- О! Неужели вижу соотечественницу! - обрадовался стажер. - Я и в
мыслях не мог этого допустить, извините, хотя первое впечатление было
именно таким.
- Нет. Я не японка, но рада говорить на вашем родном языке. Что с
академиком Анисимовым? Расскажите мне и, если можно, проводите меня к
нему.
- Все очень серьезно, молодая госпожа. Следуйте за мной. Очень
серьезно и загадочно. Положительные эмоции, которые, надеюсь, вызовет
у него ваше появление, весьма желательны.
Аэлита шла с японцем по светлому коридору. Встречались
медицинские сестры со сложными белыми сооружениями на головах. Они
пытливо смотрели на Аэлиту и стажера, быть может, замечая их внешнее
сходство. Кого-то катили на носилках с колесиками. Японец ввел Аэлиту
в просторную палату. Много света. Все белое. Цветы. Высокий потолок.
По стенам какие-то провода, и трубы, очевидно с кислородом, подведены
к трем кроватям.
Аэлита в ужасе посмотрела на одного из больных и едва узнала
Николая Алексеевича. Во всяком случае, двое других незнакомы: лысый и
седой старик и полный бородатый человек средних лет. Все с закрытыми
глазами. Без сознания или спят?
Аэлита осторожно села на стульчик в ногах Анисимова, закутанного
одеялом под самый подбородок, непривычно небритого. Черты лица его
обострились и стали более обычного напоминать иконописный лик,
потемневший от времени.
В коридоре японец успел сказать Аэлите, что неизвестная болезнь
поразила более десяти участников симпозиума, но никто из жителей
городка не пострадал. Ведется расследование, проверяется пища в отеле,
где происходил симпозиум.
- Есть смертельные исходы? - в тревоге спросила Аэлита.
- К сожалению, молодая госпожа. Два профессора умерли: бразилец и
шотландец. И трое в тяжелейшем состоянии. Все они в особой палате,
куда мы идем: немецкий инженер и два академика - французский и ваш.
- Как же он? Как?
- Будем надеяться на его могучее сложение. Если не считать
француза господина Саломака, то оба других - тяжеловесы, я полагаю, в
прошлом спортсмены. Однако неужели вы никогда не были в Японии,
извините? Как вы позволите называть вас?
- Аэри-тян. Японский язык напоминает мне счастливые дни моего
детства. Но Японии я не видела.
- Я был бы рад открыть вам свою дверь, отодвинуть ширму и усадить
на циновки.
Аэлита кивнула. Они входили в особую палату.
Японец пообещал, что поедет сейчас сам в лабораторию, где
проверяют продукты несчастливого, по его словам, обеда ученых.
Николай Алексеевич открыл глаза, увидел Аэлиту. Зрачки его

быка, не остановился даже перед тем, чтобы стать “рогатым”… Но
однозначно можно утверждать, что на Рейн он не отправился бы с
домашней Лорелеей.
- Что вы такое говорите, Геннадий Александрович?
- Нехорошие слухи ползут, Нина Ивановна. Ну зачем нашему Зевсу
брать с собой в заграничную командировку пастушку со склонов Олимпа?
Зачем? У нее же ребенок, собака и все такое прочее. Неужели не нашлось
человека с ученой степенью, который мог бы пригодиться на симпозиуме,
хоть и меньше напоминает поэтическую сирену.
- Хорошо. Я отговорю Николая Алексеевича, - пообещала Нина
Ивановна, сразу оценив ситуацию.
И отговорила.
Аэлита решительно ничего об этом не знала. Два месяца назад,
заполняя анкеты, она и не подозревала, что они понадобились отделу
кадров для оформления ее заграничной командировки, о которой и мечтать
не смела. Не знала она и того, что в последние дни перед отъездом
Николай Алексеевич внял совету нового секретаря парткома Окуневой и
оставил Аэлиту в Москве, никого не взяв с собой на симпозиум.
И вот пригодились оформленные документы, заграничный паспорт на
имя Аэлиты Толстовцевой.
- Черная “Волга” академика у подъезда. Самолет до
Франкфурта-на-Майне через час. Там тебя будет ждать машина от
симпозиума. Дороги в ФРГ хорошие. Вечером увидишь его, - отрывисто
говорила Нина Ивановна, выдавая свое волнение.
- Да. Я готова. Но… как же Алеша?
- Об Алеше и даже о Бемсе не беспокойся. Давай ключи от квартиры.
Все беру на себя. С Бемсом мы давние друзья, а с Алешей подружимся - у
меня свои внуки есть. Тебе - одно: выходить Николая Алексеевича. Имей
в виду, на это все наши надежды. Никто, кроме тебя, отправиться туда
не может. Марки немецкие не забудь взять. Заедешь по пути. В банке
тебя ждут.
- Я бегу. Халат только сниму.
- Вот паспорт твой. Бери! Да скорей!..
И Аэлита, так и не сняв халат, едва набросив на него пальто,
перелетела через всю Европу на реактивном лайнере, чуть даже выиграв
во времени на его скорости, после полудня пересела на присланный за
нею “мерседес” и мчится теперь по берегу Рейна.
Замелькали узкие в три этажа домики, плотно примыкавшие один к
другому, площадь ратуши, фонтан, чей-то памятник… И “мерседес”
остановился перед современным стеклобетонным зданием.
Госпиталь!
Аэлиту встречали люди в медицинских халатах. Сразу заговорили
по-немецки, а она знала всего лишь несколько фраз и стояла в
растерянности.
И вдруг увидела среди врачей одного с резко отличающимся от
европейцев чертами лица. Он тоже пристально рассматривал Аэлиту, потом
подошел и представился:

Глава седьмая. НА БЕРЕГАХ РЕЙНА

Могучий Рейн, воспетый Гейне. Широкий, спокойно-мрачный, с
тяжелыми водяными морщинами, словно вздутыми глубинной скрытой силой.
Теперь уже не плывет по нему завороженный песней рыбак в челне, а
шумят, гудят, бурлят пароходы, буксиры, баржи, катера… даже мчатся
водные лыжники.
Вечернее солнце протянуло по воде прерывистую золотистую дорожку.
По обе ее стороны встают мыльно-пенные гребни волн и расплываются
радужные нефтяные пятна.
Дорога ведет по берегу мимо маленьких городков. Готическая
архитектура, острые черепичные крыши, аккуратные бюргерские домики,
чистые мостовые, отмытые со стиральным порошком, ухоженные витрины
магазинчиков - старательная копия столичных, - и безжалостно
подстриженные, выстроенные по ранжиру деревья…
Так вот он какой, Рейн! И где-то здесь скала Лорелеи!.. Зачем,
зачем завлекла сюда эта рейнская русалка волжского богатыря!..
Где он? Что он?
Аэлита наклонялась вперед, словно могла прибавить этим скорости
мчавшему ее “мерседесу”.
Все произошло так неожиданно. Еще не разгорелась над Рейном
вечерняя заря, на фоне которой Лорелея расчесывала золотым гребнем
золотые кудри, а Аэлита уже здесь. Еще утром она ничего не
подозревала: отвела Алешу в ясли, пошла, как всегда, на работу. Но
едва встала у своего вытяжного шкафа, как появился Геннадий
Александрович Ревич, сверкнул золотом зубом и сказал, что ее вызывает
в партком Нина Ивановна.
Окунева принимала там дела у бывшего секретаря парткома. Аэлита
подумала о каком-нибудь поручении - Окунева продолжала заведовать
лабораторией, - но Нина Ивановна сразу ошеломила ее:
- Николай Алексеевич при смерти. Надо выходить его. Лежит в одном
из рейнских городков. Имей в виду, только тебе, Аэлита, можно лететь к
нему.
- Мне? - поразилась Аэлита. - Но что с ним? Что?
- Тяжелое состояние. Угрожающее. Неизвестная болезнь, как сказано
в телеграмме. Поразила некоторых участников симпозиума, на который он
хотел захватить и тебя с собой, да я помешала.
- Вы?
- Да, родная, я. Так нужно было. - И она отвернулась.
Не хотела Нина Ивановна передавать Аэлите разговор с профессором
Ревичем, который незадолго до отъезда академика сказал с усмешкой:
- Конечно, Зевсу все доступно: и лебедем стать ради победы над
Ледой, и золотым дождем разлиться ради другой дамы. Но он, как
гипотетически можно допустить, не знал русской поговорки, что в Тулу
не ездят со своим самоваром.
- С каким самоваром? - нахмурилась Окунева.
Ревич показал свои золотые зубы - загадочно улыбнулся:
- Чтобы похитить красавицу Европу, громовержец превратился в

Глава шестая. ПАМЯТЬ СЕРДЦА

Аэлита нашла нужную пластинку:
- О чем вы думали, Николай Алексеевич? У вас было такое
выразительное лицо.
- Об Эдисоне, о великом изобретателе Эдисоне.
- Почему об Эдисоне?
- Помните, я приводил вам его слова: изобрести - это только два
процента дела. Остальные девяносто восемь - реализация изобретения,
доведение его до потребителя.
Аэлита сразу догадалась, о чем идет речь.
- Они не хотят налаживать производство?
- Сопротивляются. Не желают начинать новое дело. Инерция - наш
лютый враг. Было время, когда комитет по изобретениям признавал, что
лишь одна треть самых важных изобретений реализуется, а остальные
лежат.
- Как же так лежат?
- Лежат, пока, как говорят сердитые критики, не приедут к нам
из-за границы, там реализованные. А все оттого, что в самой основе
производства и его старого планирования был заложен корень
сопротивления новому.
- Корень зла?
- Представляете себе налаженное производство какого-нибудь
изделия, освоенный технологический процесс? Ведь вы на заводе
работали, знаете.
- Еще бы!
- Для выполнения плана мобилизованы все усилия коллектива,
добивающегося премий, победы в соревновании. И вдруг появляется новая
задача. Кто-то что-то изобрел, придумал “всем на беду”. Надо ломать
привычное, осваивать незнакомое, которое не сразу пойдет. Сорвется
план, исчезнут премии. Кому же охота? Сами подумайте. Нонсенс!
- Но ведь это бездумно, близоруко! Честное слово! - возмутилась
Аэлита.
- Близоруким удобнее рассматривать рубашку, которая ближе к телу.
- Но почему так было? А теперь?
- К этому приводил волюнтаризм непродуманного планирования, от
которого ныне отказались. Решение передавать часть ожидаемой от
новшества экономии в виде премии коллективу завода переломило былое
отношение к новшествам. Производственники теперь в них заинтересованы.
- А у нас? Как же у нас? Как заинтересовать заводы? Может быть,
предложить “мясникам” нашу баранину?
- Вот мне и посоветовали с нею прийти.
- Вот видите! Она у нас замечательная.
- Придем, придем. Лишь бы не разделили к тому времени
министерство на два - где молоко и где мясо!
- Нет! Я уверена, что мы восторжествуем. Право-право!
- Это хорошо, что вы сказали “мы”. Вы “настоящий парень”, как
говорят американцы. Таким парням и придется выполнять решение,
которое, несомненно, будет принято вверху о создании “белкового
резерва” в помощь сельскому хозяйству. Никто свертывать сельское
хозяйство не собирается, но подстраховать его на случай предельных

Newer Posts »