Пылающий остров
Фаэты
Сильнее времени
Колокол солнца
Пунктир воспоминаний
The Destruction of Faena
Купол надежды
1. Полярная мечта
2. Льды возвращаются
3. Мост дружбы
Рассказы
Александр Петрович Казанцев

ОТ АВТОРА
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ ( часть 2 )
ЭПИЛОГ ( часть 3 )
ЭПИЛОГ ( часть 4 )
ЭПИЛОГ ( часть 5 )

Два
отверстия были отчетливо видны в скалистом склоне, обрыве берега…
Во времена Эльги люди, пройдя эпохи сжигания топлива, а вслед за
тем освобождения энергии, заключенной внутри вещества и даже в
вакууме, в конце концов убедились, что, добавляя таким образом энергию
к получаемой Землей от Солнца, они нарушают тепловой баланс планеты,
что влечет за собой глобальные катастрофические последствия (таяние
полярных льдов, затопление материков!). Только Солнце может быть
источником энергии и для удовлетворения тех, кто живет на Земле, желая
сохранить ее в нетронутом виде, какой она сформировалась за миллиарды
лет своей эволюции. Но не примитивные зеркала, отражающие солнечные
лучи для нагрева тех же древних паровых котлов, даже не поля
фотоэлементов, покрывающих пустыни, и не ветряки, использующие ветры,
рожденные неравномерным нагревом солнечными лучами земной атмосферы!
Эти ветры всегда дуют над океанами, занимающими большую часть
поверхности земного шара, и вздымают на них вечные волны. Они-то и
содержали даровую энергию, которую предстояло лишь взять человеку. И
он, человек еще предшествующего для Эльги времени, взял эту энергию,
очистив всю планету и от продуктов сгорания топлива прошлого, и от
радиоактивных отходов позднейших энергетических станций. Новая
энергетика стала “ЧИСТОЙ” и “ВЕЧНОЙ”, как солнечное излучение. Вместо
ископаемого горючего люди стали применять для транспортных устройств
жидкий водород, получая его из воды, вместе с побочным продуктом
кислородом, пополняющим атмосферу, где он служил для окисления того же
жидкого водорода, который превращался снова в воду, не загрязняя
атмосферу. В условиях новой жизни не надо было экономить, можно было
не останавливаться перед тратой энергии, для того чтобы оторвать от
земли все виды транспорта, сделать основной трассой движения воздух,
где доступны все направления. Старые туннели были забыты. Но все же
они, эти туннели прошлого, плавающие или зарытые в землю цилиндры, по
которым мчались когда-то допотопные вагоны, эти тысячекилометровые
трубы были в свое время протянуты с материка на материк руками,
которые в дружеском пожатии сделали далеких соседей близкими,
человеческую культуру общей для всего земного шара, стремительно
растущей, позволившей достигнуть всего того, чем гордится позднее
тысячелетие человеческой зрелости. Эти трубы-мосты стали символом
единения всего человечества, слияния воедино народов, выбравших после
всех социальных катаклизмов высшую общественную формацию - коммунизм,
принявший общий всем язык…
Эльга будет думать обо всем этом, изредка касаясь руки старца и
взглядывая на него. Между ними установится непосредственное общение

Появились
дрессированные звери, на которых ездили и перевозили грузы. Как это
было красиво и романтично! Эльга многое отдала бы, чтобы хоть раз в
жизни, наполненной машинами, проехать верхом на лошади, проскакать по
степи, чтобы травы били коня по животу, чтобы свистел ветер в ушах и
развевалась, задевая лицо, жесткая грива! Какое счастье ощущать под
собой сильного, послушного коня, теплого, живого, порой капризного, но
благородного, повинующегося малейшему твоему желанию!
Дороги сблизили людей, живущих далеко друг от друга, помогли
взаимопроникновению культур, но не изменили, конечно, отношений между
народами. История человечества шла своим чередом. Средства сообщения
лишь отражали ее.
Еще одна страница истории - и перед глазами Эльги на фоне бурного
моря встает белокрылый корабль с надутыми парусами. Ветер, могучий
ветер, сконцентрировавший в себе солнечную энергию, подчинился
человеку, погнал по его воле корабли в чужие страны, к неведомым
землям. Ах, если бы можно было взобраться на рею, повиснуть над водой,
описывая в воздухе дугу от гребня одной волны до гребня другой!
Почувствовать бы себя сильнее моря!
Человек покорил ветер и море. Далекие народы узнали о
существовании друг друга. Разделенные океаном, они становились
соседями более близкими, чем государства, разделенные горой или лесом.
Однако слияние народов в единое человечество произошло после победы
человека над сушей, после появления движущихся машин и дорог. Они были
забавны, смешны, эти машины, на взгляд людей позднего тысячелетия, но
они непрестанно менялись, как бы жили, развивались,
совершенствовались, затрачивая все меньше энергии для передвижения со
все возрастающими скоростями. Пути бегущих машин пересекли материки,
столкнулись разные языки, смешались народности. Границы между
государствами стали ощущаться как наследие чего-то давно прошедшего.
Однако сколько тысячелетий понадобилось для того, чтобы стерлись эти
границы, перерезанные несчетными путями по суше, по морю, наконец по
воздуху! Менялись социальные системы, все сплоченнее жили люди, все
меньше значили расстояния. Люди уже умели летать с очень большими
скоростями, но еще зависели от энергии, которую затрачивали, должны
были экономить ее.
Очевидно, именно тогда появились плавающие в морях и проложенные
в выемках по земле трубы-туннели, в которых не было мешающего движению
воздуха, и поезда в них почти не затрачивали энергии, ибо трение
качения при огромных скоростях ничтожно. Эти трубы частой сетью
пересекли континенты и океаны. Эльга вспомнит, что она даже видела
остатки таких труб в ископаемом городе на берегу ушедшего моря.

время, в котором мы так безмятежно живем!
Он погладит ее, плачущую, вздрагивающую худеньким телом, погладит
по густым русым волосам и подумает, что, быть может, в былые далекие
времена жили девушки, которые не променяли бы ни на что старое,
неспокойное время, не променяли бы его даже на более счастливое…
- Один поэт древности говорил, что люди никогда не ощущают
счастья в достигнутом. Подлинное счастье всегда было в движении, в
стремлении достигнуть большего. В ту далекую пору, о которой ты
грустишь, люди стремились к лучшему неистово… И в этом, быть может,
было высшее счастье!
- Когда я могу узнать эту книгу? - спросит Эльга.
Она скажет “узнать” потому, что в ее усовершенствованное время не
будет понятия “прочесть”. Процесс узнавания книги будет неисчислимо
быстрее ее чтения. Каждый человек тех времен будет знакомиться с
неизмеримо большим числом произведений, чем человек читающий.
Ассоциации, возникающие в его мозгу, и безукоризненная электронная
память мыслящих машин, всегда имеющихся в его распоряжении, позволят
ему при малейшей надобности восстановить любое произведение во всех
подробностях.

Немного времени понадобится Эльге, чтобы “узнать” найденную
книгу, но то недолгое время, которое потребуется электронным машинам,
чтобы расшифровать книгу, покажется Эльге невыносимо длинным.
Она будет приходить к своему учителю, вместе с ним просматривать
черновые выводы электронной машины, перестраивать ее, задавать ей все
более точную программу расшифровки…
И вот придет час, когда незаметная, рядовая для своего времени
книга, которой лишь посчастливится сыграть роль черепка глиняной
посуды, извлеченного при раскопках городища, будет “узнана” Эльгой и
старцем хранителем.
В глубокой задумчивости выключат они послушную машину, достанут
из ее недр наивную книгу древних и долго будут молча смотреть на нее.
- Океанский мост, - скажет девушка.
Так машина расшифрует название книги - пожалуй, более точно, чем
в подлиннике, отражая существо написанного.
- Океанский мост… Неужели кто-то мог сомневаться в их время в
том, что его надо строить?
- Чтобы прийти к этому выводу, людям пришлось понять многое. На
расстоянии все яснее, моя Эль. Из нашего тысячелетия хорошо видно, как
средства сообщения, меняясь, отражали высоту человеческой культуры.
Эльга мечтательно задумается, перенесется на тысячелетия назад.
Когда-то человек ходил только пешком. Но как мало он мог пройти!
Естественно, что племена, жившие далеко друг от друга, развивались
обособленно, говорили по-своему и враждовали между собой. К концу
своего младенчества человек приручил животных.

рукой человека, обладающего феноменально развитым глазомером!.. У
детей, словно повторяющих пройденные человеком ступени, сохраняется
тяга к этому… Потому, быть может, кажется все таким наивным, детским
в этой ископаемой книжке… На каком же древнем языке написана она, о
каких народах, о вражде или дружбе?
Девушка Эльга, влюбленная в историю, может и не знать одного из
древних языков, который странной речью зазвучал бы с сохраненных
капризом времени страниц, зазвучал бы из далекого века революций,
великого строительства будущего, воплощаемой мечты…

Во времена Эльги, в позднее тысячелетие человеческой зрелости,
люди уже привыкнут пользоваться непостижимо умноженными способностями
мозга, которому так же верно будут служить электронные устройства, как
мускулам с глубокой древности служат машины. Электронные клеточки
искусственного мозга способны с помощью миллионов попыток в секунду не
только решать невероятной сложности математические задачи, но и
расшифровать любые письмена, угадать значение слов неведомых языков,
облечь их в будущие понятия и представления. Подобные машины мышления
всегда найдутся в галерее изучения древности…
Эльга, смущаясь, искоса глядя вокруг, пойдет к заветной галерее,
прижимая свою находку к груди. Эльге покажется, что она своей находкой
принесет людям ту пользу, о которой будет мечтать в ее время каждый…
А ведь сколько горя, разочарования, порой отчаяния будет у тех, кто не
оправдает своих собственных надежд, кому покажется, что он не отдает
обществу всего того, на что способен!.. Именно этим всегда будет
мучиться и Эльга, такая же неуемная и требовательная к себе, как и все
люди тех времен.
Старый человек, еще статный, широкоплечий, с шишковатой голой
головой, который еще сто лет назад прославился знаменитыми
расшифровками древних письмен, встретит Эльгу, свою ученицу, и возьмет
из ее дрожащих рук старую книжку. Бережно положит он находку на стол,
перелистает страницы, вздохнет и скажет:
- Это русский язык, моя Эль. Язык страны, где впервые начали
строить новые отношения между людьми, столь привычные нам теперь… То
было время бурь и революций, выдающихся научных открытий, время, когда
создавалось будущее, в котором мы живем, право на которое отстояли
люди.
И девушка с зеленоватыми глазами, откопавшая древнюю, не
прочитанную еще книгу, вдруг заплачет, припав к широкой груди старого
хранителя древних текстов.
- О чем ты плачешь, Эльга? - спросит могучий старец.
И Эльга ответит ему:
- Я плачу потому, что не могла сама прочесть книгу… я плачу
потому, что мне жаль, бесконечно жаль, что я не живу в то время… Мне
хотелось бы отстоять, как ты сказал, жизнь на Земле, сделать возможным

ЭПИЛОГ

Автора читают, но только
писателя - перечитывают.

Девушка, юная и застенчивая, с нежным овалом лица и тонким
профилем, с удивительной волной русых волос, которые она простым и
небрежным движением закладывает обычно в тяжелый узел на затылке,
возьмет в руки эту книгу, возьмет осторожно, боясь, что листки ее
рассыплются в прах… С трудом поверит она глазам, что перед нею
книга, написанная столько тысяч лет назад!.. Это ее находка, волнующая
археологическая находка, которая, быть может, добавит хоть каплю в
море человеческого знания о незабвенном периоде древности… Можно ли
представить большее счастье, чем то, что выпало на долю девушки,
носящей древнее имя Эльга, влюбленной в прошлое, живущей мысленно в
былых веках, когда люди страдали, говорили на разных языках, порой
даже не то, что думали, бились друг с другом, боролись за счастье, за
будущее, изображали свои мысли старинными неэкономичными знаками,
некоторые из которых означали цифры, например год… Здесь стоит 1939
год! Неужели? Давно забытый календарь…
И еще 1985 год! Время, когда люди переживали острейший кризис,
когда под вопросом было дальнейшее существование жизни на Земле. Давно
пережитое, но незабытое время! Время торжества Разума над Безумием!
XX век!.. Прославленный век небывалых бурь и потрясений,
взрывоподобного развития человеческой культуры, любимый ее век!
Несомненно, эта книга не принадлежит к числу классических
произведений, ее не хранили в музеях, ее не пересказывали, не
изучали… Вероятно, это самая обычная книга, каких много издавали в
ту таинственную пору… О чем же она? История неведомого народа?
Картинки из жизни далеких времен… или, может быть, мечта? Ведь люди
древности тоже мечтали, они мечтали о том времени, в котором живет
сейчас она, или о пути к нему, мечтали точно так же, как думает сейчас
она о минувшем, разглядывая чудом сохранившуюся обложку и листки из
странного непрочного вещества, которое в незапамятные времена
выделывали, губя для этого живые деревья… Счастливые раскопки,
благодатная игра природы, оставившая без губительного света и доступа
кислорода этот естественный грот - остаток грузного строения тех
времен, когда люди жили большими скопищами в огромных зданиях, ездили
по тесным улицам в смехотворно неуклюжих машинах, передвигавшихся еще
по земле, или, что еще забавнее, на дрессированных животных…
Кто читал эту книгу, кто писал ее, как выглядели эти люди? Это
можно представить себе, разглядывая иллюстрации…
Ах, эти трогательные зарисовки без современных приборов, прямо

ОТ АВТОРА

Роман-мечта? О чем мечтать, если миру грозит всеобщая ядерная
гибель? Естественно, не о конце цивилизации, а о продолжении жизни на
Земле. Но тогда людям надо наводить мосты через пропасти, разделяющие
их сообщества. И в первую очередь американцам и советским народам,
оказавшимся в угрожающем противостоянии.
Но они разделены океанами, льдами и мировоззрением!
При взгляде на земной шар с Северного полюса даже очертания
континентов (как подметил в своей картине художник Виталий Лукьянец)
напоминают в Евразии, где раскинулась наша страна, - медведя, а в
северной части США - ягуара. Однако они соединяются через Северный
полюс наикратчайшей прямой. Когда-то она была трассой беспримерных
перелетов наших славных летчиков Чкалова, а вслед за ним Громова.
Так не создать ли ныне там воздушный мост? Увы, это вызовет
сжигание такого количества горючего, что не только оставит наших
потомков без важнейшего сырья для их изделий и даже пищи, но и вызовет
загрязнение среды обитания.
Еще менее приемлемы караваны судов, пробивающихся вслед за
ледоколами через паковые льды ценой огромных материальных затрат,
потерь и опять-таки загрязнения океана.
Уж если мечтать о мосте, соединяющем материки, то о таком, где
движение возможно без расхода энергии. Летает же сама собой в пустоте
выведенная в космос орбитальная станция! Прокладываем же мы
тысячекилометровые трубопроводы! А если удалить из них воздух и
разогнать там поезда до умопомрачительных скоростей? Но для этого
пришлось бы зарыть в землю идеально прямые и большие, как в метро,
трубы. Это нереально даже для мечты, если она не оторвана от
действительности.
Выдающийся немецкий писатель Бернгард Келлерман в начале века
написал роман “Туннель”, где герои прорывали туннель под дном
Атлантического океана, создав “гимн капитализму”.
Если же мечтать о соединении “трубопроводом” материков, то
преимущества водной среды напомнят о себе: не надо рыть и вывозить
землю, достаточно погрузить трубу в океан и не дать ей всплыть (даже в
полярных условиях!).
В основу романа-мечты автор положил свой фантастический роман
“Арктический мост”, написанный полвека назад. И как ни накалилась с
тех пор атмосфера в мире, торжество разума неизбежно над безумием
выгоды, ибо нет у людей иного выхода.

МОСТЫ ЖИЗНИ (сонет)
И вспыхнула мечта-идея
Искоренить всемирный страх:
Международного сабвея1
Подводный мост спустить во льдах.

Непроходимые торосы, -
Их стороной не обойти, -

ВМЕСТО ПРОЛОГА
ВМЕСТО ПРОЛОГА ( часть 2 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 2 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 3 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 4 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 5 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 6 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 7 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 8 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 9 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 10 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 11 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 12 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 13 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 14 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 15 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 16 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 17 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 18 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 19 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 20 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 21 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 22 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 23 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 24 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 25 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 26 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 27 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 28 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 29 )
ПОГАСШЕЕ СОЛНЦЕ ( часть 30 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 2 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 3 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 4 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 5 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 6 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 7 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 8 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 9 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 10 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 11 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 12 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 13 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 14 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 15 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 16 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 17 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 18 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 19 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 20 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 21 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 22 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 23 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 24 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 25 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 26 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 27 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 28 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 29 )
ЯДЕРНЫЕ ВЗРЫВЫ ( часть 30 )
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ ( часть 2 )
ЭПИЛОГ ( часть 3 )

общие протесты, принялась его исследовать. Она даже детей наших
изучает, но, к счастью, своими сказочными аппаратами их не
просвечивает.
Наконец приехал Геракл Крнг, черный исполин с ослепительно седой
головой. Он вошел, заняв весь проем двери, и протянул вперед огромные
руки, чтобы схватить всех в охапку:
- О Сербург, Сербург! Все никак не могу вас иначе называть!
Дорогой мой почтенный африканский гражданин! И вы, мадонна Валя, на
которую продолжают молиться в наших джунглях! Привет вам от всех вами
спасенных!
- А я собираюсь на вашу родину, Геракл, - сказала Полевая. - Надо
изучить на детях возможные мутации, вызванные облучением их родителей.
- Там рады будут вам, - прогудел Геракл, целуя белую руку
хирурга. - И я уверен, что вы не только изучите мутационные изменения
в организмах, но и сразу же на месте исправите нежелательные
отклонения от нормы.
Полевая кивала и улыбалась.
- А вы, наш друг Сербург? Вы не собираетесь снова к нам? -
обернулся он к моему мужу.
- Кажется, я приеду к вам, но… не в Африку, а на форум
Организации Объединенных Наций.
- Рад повстречаться с вами всюду. Тем более выступить с вами
вместе на форуме о незыблемом сохранении мира. А это значит, говорить
о вашей “Б-субстанции”, которая сделала невозможной ядерные войны,
но… притушила Солнце, попав в руки капиталиста, готового, по словам
Маркса, на любые преступления во имя барышей. И об “А-субстанции”,
разжегшей Солнце. Но вот как бы она не сделала снова возможной ядерную
войну.
Они сели в глубокие кресла, оба огромные, сильные, и заговорили о
том, что касалось всего человечества. Мы с Валентиной Александровной
молча смотрели на них и, может быть, любовались ими.
- Наука - благо, когда она не подчиняется отстающему от ее
развития человеческому самосознанию.
- Поистине, Высокое Знание без Светлого Разума подобно молоту,
что вырвался из рук, - прогудел Геракл.
- К счастью, Разум человечества еще раз оказался достаточно
светлым, чтобы удержать молот в руках.
- Как же молотом и себя же по голове?
- Вы же сами, Геракл, уже ответили на свой вопрос, приведя слова
Маркса о готовности капиталиста на любое преступление во имя прибыли.
Сиюминутная выгода заслоняет у него все, даже собственную близкую
гибель. Ему все кажется, будто сила денег поможет ему избежать общей
судьбы, отсидеться в убежищах, купить себе теплое местечко даже на
обледенелой Земле.
- Обледенелой Земле! Не холодная ли война ведет к этому
обледенению?
- Потому нет к ней возврата на Земле, Геракл!
- Нет, - согласился Генеральный секретарь ООН.

.
У меня, как ты знаешь, полно забот. Роенька тебе напишет сам, ему
полезно упражняться в русском языке. Он увлекается математикой и
битьем стекол… футбольным мячом.
Когда мы бываем в “хижине дяди Тома”, который самоотверженно
хозяйничает на нашей семейной ферме, то оба Роя трогательно трудятся
на ниве. Кстати, Том теперь объединился с соседними фермами, и они
создали трудовую корпорацию. Вам это ни о чем не говорит?
Я послала тебе отчет о нашем последнем исследовании в Беркли о
квантах вакуума. Показала ли ты его маме? Поспеши ответить, нам с
тобой надо крепко увязывать наши работы.
А в Беркли все так же. Я рада, что тебе у нас понравилось и ты
даже пообещала поработать в наших лабораториях. Надеюсь, муж твой
простит тебе такое желание, как прощает мне мой муж мою занятость. Я
ведь езжу к нему в Вашингтон только на уик-энд.
Вот так и идут дела. Майкл Никсон стал государственным
секретарем. Инженер Кандербль, к сожалению, умер, и, представь, на его
похоронах падала в обморок Амелия. Все течет, все движется, сами мы
уже не те, но, главное, пожалуй, в том, что Америка уже не та, какой
описывал в своем дневнике Рой. Мы идем в желанный мир, и в нем,
клянусь, не будет ледников!
Обнимаю тебя крепко, моя родная, передай привет своему мужу. Ваша
Эллен”.
Она никогда не подписывалась русским именем!
Пусть это смешно, но я разыскала все-таки где-то у мамы на
квартире свою старенькую голубую тетрадку и даже взгрустнула над ней.
Не знаю, нужна ли она кому-нибудь, но я все-таки сделаю в ней
последнюю запись о знаменательной встрече у нас с Буровым дома.
Мы ждали в гости прилетающего с кратким визитом в Москву
Генерального секретаря ООН Крнга, да, да! Нашего Геракла!
Надо сказать, что он никогда не упускал случая повидаться с нами,
“почетными гражданами Африки”.
Поэтому к нам приехала и Валентина Александровна Полевая. Кто не
знает ее редкой энергии, мягкости, обаяния?!
Она теперь смеясь говорит про себя, будто стала живой рекламой
возглавляемого ею института “молекулярной хирургии”, который называют
институтом “генной инженерии” или “вечной молодости”. Она сама себе
сделала молекулярную операцию, восстановив те стершиеся временем
нуклеиновые скрижали, что определяли старение организма. И она теперь
прелесть как хороша! Седина ее осталась, но тетя Валя стала такой
милой, привлекательной и по-настоящему красивой, что я влюбляюсь в нее
всякий раз, когда вижу, совсем так, как когда-то в мою русалку, Елену
Кирилловну.
К мужу моему Валентина Александровна продолжает относиться с
профессиональным интересом. Сразу же после приветствий, несмотря на

ЭПИЛОГ

Высокое Знание без Светлого
Разума подобно молоту, что
вырвался из рук.

“Как странно, что мне, которая ни на что не влияла, приходится
заканчивать повествование о возвращении льдов.
И конечно же, особенно важно предоставить слово тем, кто может
сказать так много.
И пусть говорит сама Эллен
Вот ее последнее письмо:
“Милый мой Люд, мой хороший, самый лучший из людей! Я взволнована
твоим письмом. Какая странная пришла тебе идея соединить вместе свой
дневник, дневник Роя, мои письма и твои комментарии, чтобы рассказать
обо всем, что произошло, показать события через наши судьбы, словно
они представляют для кого-то интерес… И как много всколыхнула ты в
сердце! Ах ты, моя Лю! Поступай, как подскажет тебе совесть, и пусть
твое “сказание” о небывалом испытании людей послужит предупреждением
против мрачного времени “холодной войны”, которая способна привести
человечество или к взрыву планеты, как случилось с океанами Фаэтона,
или… к ее обледенению, что пережили мы с тобой.
Да, человечеству выпало на долю сверхиспытание!
Так говорил на днях Рой при открытии памятника космическому
кораблю Лиз Морган. Десять лет назад с “Петрарки” была получена
последняя радиограмма, состоящая лишь из одного сонета Петрарки. Его
прочел перед памятником президент Рой. В радиограмме не объяснялось,
почему “Петрарка” не возвращается на Землю, а уходит из солнечной
системы.
Только я одна заметила, как волновался Рой. Он сказал о заслугах
мисс Морган в полете. Она впервые увидела на Весте, этом огромном
осколке планеты Фаэтон, руины былой цивилизации, которая погубила и
себя и планету…
Сообщение Лиз заставило призадуматься даже “бешеных”, не
перестающих бороться с Роем начиная с его вступления в Белый дом. Они
все еще готовы держаться за средства, применение которых может
привести к разрыву планеты на куски.
Десять лет! Он уже избран на третий срок!
На десять лет были запасы на “Петрарке”…
Если бы она могла вернуться!..
Недавно выступил один молодой астронавигатор, доказывая, что
“Петрарка” способен развить скорость, близкую к световой, используя
межзвездный водород для своей термоядерной установки. А тогда начнет
сказываться парадокс времени, вытекающий из теории относительности, и
десятилетия, тянущиеся на Земле, для Лиз Морган промелькнут
мгновениями. Если она вернется, то по-прежнему юной и красивой, а мы
уже проживем свой век.
Так хочется верить этому! Хоть бы она вернулась… когда угодно,
но лишь бы вернулась!.

- Я говорила вам, что скоро конец. Почему вы?.. - Она не
договорила.
Сербург усмехнулся.
От сверкавшей в утренних лучах точки отделилось белое пятнышко.
Я понял, что все кончено. Атомная бомба спускалась прямо на наши
головы
Я вспомнил, что в ответ на теорию двух атомных взрывов в
американской печати раздались голоса, требующие гуманности, слышались
советы, чтобы вторая атомная бомба была сброшена на то же место…
В то же место! Почти в то же самое, с отклонением в сторону
госпиталя, лагеря бригады спасения, к убежищу несчастных беженцев!..
Но не в сторону домов, заводов и рудников, представляющих собой
ценность…
Пятнышко приближалось, такое невинное, красивое. Можно было
различить, что половина парашюта белая, а половина - оранжевая.
- Сербург! Вы - человек?! - крикнула Лиз. - У вас пульс
нормальный…
Я ждал истерики. Сербург спокойно ответил:
- Я однозначно знаю, что произойдет.
Я тоже знал, но мой пульс лучше было не измерять.
Парашют был уже ниже, чем ему надлежало быть в момент взрыва.
- Рой, поедемте на вашем “джипе” к месту падения бомбы, -
предложил Сербург, словно хотел прокатиться со мной до бара.
В таком аду возможно любое помешательство.
Подбежали какие-то люди, отозвали Сербурга в сторону.
Лиз как завороженная смотрела на совсем близкий парашют, под
которым болтался черный предмет.
Множество людей уже стояли на ногах, некоторые убежали в джунгли,
уподобившись страусам, но некоторые смотрели, превратившись в соляные
столбы. Слышались крики, завывания, плач.
- Я еду с вами, - сказала Лиз, смотря на Сербурга высохшими
восторженными глазами.
- Без костюма нельзя, - отрезал он.
Только теперь я заметил, что Лиз была в плохо запахнутом ночном
халатике.
Она смутилась.
- Вы наденете мой запасной, - предложил я.
Сербург пожал плечами.
Мы уже стояли около моего “джипа”. Я и Лиз облачились. Подъехала
русская машина, в которой сидели помощники Сербурга с какими-то
приборами.
Сербург сел к нам с Лиз. Мы помчались без дороги к тому месту,
где, как казалось, должен был приземлиться парашют. Мы видели, как он
опускался на летное поле аэродрома.
Нам предстояло перескочить через канаву, на границе летного поля.
Это была та самая канава, в которой я рыдал, когда самолет Эллен
отрывался от взлетной дорожки.
Мы перескочили через канаву, и я затормозил “джип”. Парашют со
страшным грузом был совсем низко. Люди бежали от него по летному полю,
стараясь спастись хоть в канавах.
Мы вышли из машины.
- Сербург, - сказала Лиз, - сейчас будет взрыв.

нельзя угадать, что она сделает в следующую минуту.
- Наверное, это присуще настоящей женщине. Я тоже никогда не мог
угадать.
- А какого цвета глаза у вашей, Сербург?
- Стальные. А у вашей?
- Серые… и бездонные…
Мы замолчали. Каждый думал о своем… Или об одном и том же?
Великая Природа заботится о людях: когда вокруг них смерть, они думают
о любви.
Я подумал о Лиз, о ее нежном пожатии. И вздрогнул. Я вдруг понял,
что она придет. Никогда прежде я так не пугался. У меня началась
галлюцинация. Мне казалось, что придет не Лиз, а Эллен.
И я услышал тихий голос:
- Рой!
Она взяла меня за руку, потянула из палатки. Ночь была звездной,
до звезд можно было достать рукой. Сердце у меня бешено колотилось.
Это была не Эллен, а Лиз. Она пришла. Как мне совладать с собой?
- Рой, - прошептала Лиз, - будьте хорошим другом. Уйдите.
И вдруг я понял все. Мне стало смешно, легко на душе, хотя и
немного обидно.
Я чмокнул Лиз в щеку, встал, потянулся, обратил лицо свое к
звездам.
Как она пела тогда? “Нас венчали не в церкви…” Я не завидую
сейчас жениху Лиз.
Я отошел от палатки.
Лиз, пожалуй, слишком запоздала. Начинало светать. А светает
здесь без рассвета, яркой вспышкой, взрывом прорвавшихся из-за
горизонта солнечных лучей.
Они осветили палаточный город близ госпиталя. Палатки стали
золотыми.
Здесь стояла лагерем интернациональная бригада спасения, штаб
негритянской армии, здесь же расположились и оставшиеся в живых
беженцы, медленно угасавшие под банановыми листьями.
Ко мне подошли Сербург и Лиз
Вот тебе и на! Их-то уж я никак сейчас не ожидал увидеть.
Лиз держалась непринужденно, Сербург - замкнуто.
- Леди и джентльмены, - сказал я, - не кажется ли вам, что все
покрыто какой-то дымкой? Утренний туман.
- Нет, - ответил Сербург, - это не утренний туман.
- Что же? - спросила Лиз.
Сербург усмехнулся.
И тогда мы все трое одновременно увидели в утреннем эмалевом небе
сверкнувшую точку. Мы переглянулись. Я почувствовал в одной своей руке
руку Лиз, в другой - ручищу Сербурга. Он крепко пожал мою кисть,
словно успокаивал. Пальцы Лиз дрожали.
К сверкающей в небе точке тянулись хвосты комет. Успеют ли
догоняющие ракеты сбить преступника, прежде чем он сбросит?..
- Теория двух атомных взрывов! - истерически крикнула Лиз,
бросилась к Сербургу и спрятала лицо у него на груди.
Он гладил ее волосы и смотрел вверх. Я видел все сквозь дымку,
словно мы оказались в центре газовой атаки.
Лиз посмотрела вверх в лицо Сербурга заплаканными глазами

Я отвернулся.
- А вы, Рой? Разве вы способны любить? - спросила она меня.
- Любить я способен. Но быть счастливым - я не знаю, есть ли в
мире способные. После всего, что я видел… Может быть, счастье - это
оказаться в грузовике? С торчащими вверх ногами?
Подошел мой эбеновый Геракл. Он принес нам ужин: разогретые
консервы - свиную тушенку с бобами.
У меня была припасена бутылочка виски.
Сербург предложил Гераклу остаться. Мы с Лиз переглянулись.
Геракл замялся. Но не ушел.
Моя бутылка виски словно растворилась в вечернем воздухе. Мы ее и
не почувствовали. Тушенка было чертовски вкусной. Чем страшнее вокруг,
тем яростнее хочет жить твое проклятое тело.
Я спросил Геракла, что он думает обо всем случившемся. Он ответил
по-французски:
- Стыжусь, мсье, своих современников, кушающих бифштексы. По
сравнению с ними мои предки были святыми.
- Ах, если бы так рассуждали президенты! - воскликнула Лиз.
- Надо еще выпить, - сказал я.
Лиз поддержала меня.
У шведа нашлась какая-то бутылка. Он разлил по стаканам. И мы
выпили.
Дух захватило у меня. Это был огонь без дыма. Только раз в жизни
я пил такое! И мне показалось, что рядом сидит не Лиз, а Эллен. Я сжал
руку Лиз, она ответила пожатием.
- Это виски, из США, - сказал я.
Сербург удивился моей осведомленности и налил всем еще по
стаканчику.
- Я бы сжег тех, кто это придумал, - сказал теперь уже
по-английски мой эбеновый Геракл, показывая рукой на зарево тлеющего
города.
- Я уже слышал такое требование, - заметил Сербург.
- Неужели разум не победит безумие? - воскликнула Лиз. - Может
быть, это сделает любовь? Только она и страх будут царствовать в
последний день.
Лиз ушла в палатку, где жила с другими сестрами. Ее провожал, как
исполинский телохранитель, эбеновый Геракл.
Сербург посыпал вход специальным порошком, чтобы к нам не
заползли бесчисленные насекомые, хозяева джунглей.
Я вспомнил о нашем с Эллен шалаше. Видимо, запах трав и орхидей,
которыми тогда заполнили шалаш маленькие помощники, защитил нас от
всех неприятностей африканской ночи.
Какая была тогда сумасшедшая, пьяная, яркая ночь! Я не мог
уснуть, переживал снова каждое мгновение.
Сербург лежал рядом и мирно спал. Или мне только казалось так?
Чтобы проверить, я тихо спросил:
- Сербург! У вас есть девушка?
- Я люблю, Рой, удивительную женщину, но у меня нет “моей
девушки”. А у вас, Рой?
- Я люблю, Сербург, удивительную женщину, и ее нет у меня.
- Какая она?
- Разве можно ее описать? Она - изваяние, и она - вихрь. Никогда

город. Не надо, чтобы хоть что-нибудь напоминало о его существовании.
Этой “статьи ужасов” не напечатали. Это была моя первая отвергнутая
статья.
Я рассказал о ней своим новым приятелям.
Мы сидели на куче щебня. В санитарную машину люди в марсианских
балахонах грузили пострадавших.
В грузовик складывали мертвых. Из кузова торчали их руки и ноги.
Ко всему в жизни присматриваешься.
Нужно было вывезти несколько десятков тысяч трупов!.. Многим из
тех, кто их вывозил без специальных костюмов - а их не хватало, -
предстояло самим скоро стать трупами: ведь каждое тело, которое они
грузили в кузов машины, излучало смертоносные гамма-лучи, незримо
поражая живых…
Вечером мы снова встретились. Я предложил шведу свою палатку, и
он согласился. Лиз, окончив дежурство, пришла к нам.
Я сказал:
- Во всем, что здесь творится, виноваты русские.
- Вы это написали в своей статье, и ее на этот раз приняли? -
ехидно поинтересовалась Лиз.
Я кивнул.
- Почему же виноваты русские? - спросил швед.
- Потому что своей моральной помощью они мешают черным принять
наш ультиматум. Ведь война продолжается. Разве можно допустить еще
один такой же ужас?
- Об этом вы тоже написали?
- Нет, об этом написали мои коллеги, выдвинув теорию двух атомных
взрывов: два взрыва ставят на колени строптивый народ. Так было в
Японии… А ведь можно было бы не ждать второй бомбы.
- Вторая бомба взорвалась во всем мире, - сказала Лиз. - Нет
человека на Земле, который не взорвался бы в священном гневе.
- Кроме тех, кто готовит вторую атомную бомбу, - вставил швед.
- А вы, Рой, разделяете эту дикую теорию второго взрыва?
- Да… И поэтому вы считаете, что я - подлец?
- В вас, Рой, видимо, два человека. Одного я уже готова
ненавидеть, с другим хожу, сижу рядом, разговариваю. Одного печатают
газеты треста “Ньюс энд ньюс”, другого благословляют люди, бывшие при
жизни в аду. Если бы я была царем Соломоном, я разрубила бы вас
пополам: одну часть я втоптала бы в землю, другую… может быть,
другую кто-нибудь даже смог бы полюбить.
- Полюбить… - горько сказал я. - Мир стоит на несчастной любви.
Вот вы, Лиз… Вы счастливы?
- Я не знаю, в чем счастье. Быть нужной? Я всегда искала и нашла
завидного жениха, но не стала счастливее. А вот здесь…
- Здесь вы почувствовали себя нужной, - сказал швед.
Мы уже знали, что его фамилия Сербург, по крайней мере, так
обращались к нему те, кто являлся к нему за указаниями. Он был
специалистом по радиоактивности.
Лиз благодарно посмотрела на него, потом положила свою руку на
его огромную ручищу.

понимал, чем он занимается, этот швед. Может быть, он тоже был
корреспондентом? Он всегда мало говорил. Но к нему приходили какие-то
люди за указаниями. Он много ездил, часто вместе со мной, нередко
вместе с Лиз; во всяком случае, Лиз не упускала такой возможности.
На этот раз мы поехали втроем.
У меня в моем допотопном балахоне был идиотский вид. Лиз
напоминала в черном облегающем одеянии дьяволенка… Швед был
Вергилием в белом костюме, спокойно прогуливающимся по аду, все
знающем, все угадывающем…
У нас были радиометры, но у шведа он был какой-то особенный. И мы
словно состязались в треске своих приборов. Порой они тревожно
захлебывались.
В разрушенном городе работали спасательные команды
интернациональной бригады. Лиз знала места, где сосредоточивались те
больные, которыми еще можно было заниматься.
Город остался тем же адом, каким я уже видел его в первые минуты
после взрыва. Только трупов теперь стало больше. Их извлекали из-под
камней, складывали на асфальт. Они разлагались на жаре, и от них шел
дурманящий, сладкий запах.
- Не знаю, что страшнее, - сказала Лиз, - что произошло или что
произойдет?
- Вы ждете еще чего-нибудь? - спросил я.
- Многого, - сказала она. - Эпидемий.
- А я жду… Знаете, чего я жду? - спросил я, оглядываясь вокруг.
Удивительно, как долго могут дымиться развалины! Хотя это, может
быть, оттого, что никто их не тушил… Город догорал, тлел, как
дымящаяся головешка, расстилая смрад по улицам, ограниченным горами
битого камня… На этих улицах словно остались только отвалы пустой
породы, а домов, которые окружали их, здесь уже не было.
- Я написал в газету, что присутствовал на первом дне Страшного
суда, - сказал я. - Мне показалось, что все покойники вышли из могил
и, корчась, ползли меж камнями. Я написал о том, что здесь видел.
- Если бы я могла, я выколола бы глаза всем, кто это видел. Этого
нельзя видеть! - сказала Лиз.
- Может быть, надо лишить зрения тех, кто сделал это, - заметил
швед.
- Они уже лишены зрения. Более того - рассудка. Когда бог хочет
сделать кого-нибудь несчастным, он лишает его именно этого.
- Но не власти, - насмешливо напомнил швед.
Лиз странно посмотрела на него.
Швед делал какие-то измерения. Может быть, он ученый, что-то
изучающий здесь? Не пойму себя, но я не мог задавать ему вопросов. Мы
все трое, помогая эвакуировать из города еще живых, словно были
связаны чем-то.
Говорят, древние римляне, побеждая особо непокорных, сносили их
города до основания и перепахивали землю….
В своей статье я предложил перепахать землю, на которой стоял

Они создали
интернациональную бригаду спасения.
О ирония судьбы! Меня, Роя Бредли, придумавшего отравленную
стрелу, использованную в ультиматуме, меня за мои непроизвольные и
бесполезные действия зачислили бойцом этой интернациональной бригады
за номером первым.
Лиз тоже входила в эту бригаду.
Идя по коридору, я смотрел на искаженные страданием лица, белые и
черные. Я видел здешних женщин, они брили себе головы. Это было
привычно. Но видеть рядом таких же бритоголовых белых женщин… Одна
из них сидела на матраце и расчесывала волосы. Они оставались на
гребешке. Половина головы ее уже лишилась волос, но она продолжала
причесываться.
Лиз наклонилась, попыталась завязать у нее на голове косынку, но
женщина отстранилась: она хотела видеть себя с волосами, ей не было
видно в маленькое зеркальце, что на затылке их нет.
Некоторые из лежавших казались мертвыми. Лица негров светлели,
белых - темнели, как бы сближаясь цветом перед переходом в иной мир.
Лиз заставила меня показаться еще русскому доктору. Он только что
осмотрел могучего, оказавшегося вполне здоровым парня с русыми
волосами, как я почему-то решил - шведа, тоже прибывшего, видимо, с
бойцами интернациональной бригады спасения. Парень посмотрел на меня
прищуренным глазом, с какой-то хитрецой. Я кивнул ему и попросил
подождать меня. Парень согласился. Он говорил по-английски с забавным
“шведским” акцентом.
У меня проверяли кровь.
- Не знаю, будут ли у меня дети, - сказал я, выходя вместе со
шведом из госпиталя, - но в палату к очаровательной Лиз я,
по-видимому, не попаду.
- Когда гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе, - услышали
мы сзади звонкий голос.
Магомет был в узких темных брюках и облегающем, тоже темном
свитере. Сестра милосердия несколько неожиданно преобразилась.
- Оценивающе смотрите? - спросила, догоняя нас, Лиз. - На мне
лишь защитный костюм, уверяю вас, не уступающий по качествам вашему
марсианскому балахону, спасшему вас, но лишь более элегантный. Как вы
думаете? - спросила она шведа.
Швед усмехнулся.
Я слышал о таких костюмах и знал, что они баснословно дороги.
- Я еду в город, - сказала Лиз. - Наша команда продолжает
раскопки. Может быть, вы, Рой Бредли, наденете свой костюм и отвезете
меня на своем “джипе”?
Она говорила это, а смотрела на шведа.
- Мне тоже надо быть там, - сказал он.
- Но я не пущу вас без костюма! - воскликнула Лиз.
- Он уже на мне, - просто сказал швед.
Мы с Лиз удивленно посмотрели на завидную фигуру атлета в
элегантном белом костюме спортсмена. Признаться, я потом плохо

Newer Posts »